– Сколько же их мигрирует! – возмутился я, глядя на очередную толстую пачку документов.

– Да куда больше, чем в прошлом году, – заметил милиционер. – Народ снимается с мест. Куда-то едет. Не сидится ему на одном месте. И это очень плохо.

– Почему? – поинтересовался я.

– Да обычно движение это начинается к сильным общественным потрясением.

Вот и он о том же. Не меня одного давит растущее напряжение вокруг. Будто набухает грозовое облако над страной.

Этот же печальный хор в тот же вечер поддержала своим тонким голосом и Варя. Я провожал ее с работы домой. И настроение у нее было какое-то задумчивое.

– Что пригорюнилась, красна девица? – спросил я. – Аль не мил тебе добрый молодец?

– Да ты ни при чем, – вполне серьезно ответила она. – Мысли разные так и гуляют в голове. И тоска какая-то.

– Откуда в столь светлом создании столь темные мысли?

– Тебе бы все шутить, Саша!.. Понимаешь, тяжело мы с тобой жили. А ведь так хочется, чтобы со временем все становилось лучше. А становится только тревожнее.

– Это ты про что?

– Много слишком раздражения и недопонимания у людей. Взять наших больных. Все друг другом недовольны, спорят до хрипоты. Власть недовольна крестьянами. Крестьяне – властью. Нэпманы ненавидят всех и грезят о временах, когда все будет по-старому, они будут владеть заводами и пароходами. А хлеба все меньше. И он все дороже.

– Сгущаешь краски.

– Не сгущаю. Старики говорят – голод будет. А у них чутье. Голод и тиф, это вроде как всадники Апокалипсиса. – Варя совсем погрустнела. При воспоминаниях о тифе, забравшем ее отца и развернувшем на сто восемьдесят градусов всю ее жизнь, у нее на глазах всегда появлялись слезы.

– Нет, Варенька. Конца света у нас не будет. А будет построение социализма в отдельно взятой стране. Это я тебе по секрету как будущей жене сотрудника ОГПУ говорю.

На последние слова она сочла за лучшее не отреагировать. Но уверен, что они уже начали баламутить ее сознание, как дрожжи. Такова женская природа.

Между тем крутились наши городские дела. Продолжалось следствие по хозяйственному делу о хищениях в шахтоуправлении. Арестовали еще одного соучастника, из вышестоящей торговой организации в области – тут областники постарались.

Если раньше наши жулики из шахтоуправления еще стеснялись рассказывать о своих подвигах и юлили, то теперь, наконец, поняли, куда дело идет, и заголосили по-настоящему, опережая друг дружку в даче признательных показаний и явках с повинной.

Я периодически допрашивал их. Меня интересовало одно – гибель инженера Синицына. Мне казалось, что тут кроется нечто принципиально важное. Убеждение, что это не жулики оплатили Хвату смерть инженера, во мне приобрело некую монументальную незыблемость. Ни при чем здесь Зильберман и Турусов.

Тогда напрашивалась следующая версия – Хватов совершил убийство по приказу Атамана. Только вот они никаким краем друг друга не касались. Тогда зачем тому смерть какого-то инженера? Чем мог помешать сотрудник шахтоуправления Атаману? Причина была важная, иначе Шустов не стал бы подвергать опасности разоблачения своего агента, который осуществлял столь значимые функции связи. Но подверг. Может, инженер обладал каким-то опасным знанием? Но каким? Синицын вообще мало с кем контактировал и мало чем интересовался, кроме своих шахт. А Шустова шахты интересовали только с точки наличия там клада.