– В полиции уверены, что это был несчастный случай. Было на ней ваше ожерелье или нет, они не верят в то, что ее кто‑то убил. Но, Уилл, именно вы предложили мне расследовать это дело. Зачем? Если вас так волнует, что о вас подумают, почему вы не спустили все на тормозах?

Уилл с шумом втянул в себя воздух:

– Когда я передавал ожерелье Доринде, у меня было дурное предчувствие. Оно так много значило для моей мамы. Я вдруг понял, что это не очень хорошая мысль. Доринда заверила меня, что отправляется прямо домой. Я попросил ее сразу же сделать снимки. Сказал, что позже я заеду к ней домой, чтобы забрать его. Мне еще оставалось кое‑что закончить.

– И что она вам ответила?

– Что пойдет прямо к себе на квартиру. Она собиралась положить его на кусок черной материи у себя на столе, подобрать нужное освещение и сделать несколько снимков. Предложила выпить по бокалу вина, когда я приеду. Но, признаться, мне была не по душе эта мысль. Не очень‑то это хорошо, особенно в отсутствие жены... Но, с другой стороны, мне очень не хотелось оставлять ожерелье у нее на ночь, и уж если я дал его ей, было бы глупо с моей стороны требовать его назад. Так что я сказал: может быть, но только по одному бокальчику. Я знал, что не смогу уснуть, если не заберу его.

Боже правый, подумала Риган.

– Доринда, как вам известно, обожала флиртовать с мужчинами, и моя жена ее терпеть не могла.

– А ваша жена видела последний бюллетень со своей фотографией?

– Нет еще. В любом случае, после работы я поехал к ней на квартиру и позвонил в дверь. Было уже очень поздно, но мне никто не ответил. Я немного подождал в машине и спустя некоторое время попытался дозвониться до нее по телефону. Трубку никто не брал. Наконец я уехал домой ни с чем. На следующее утро я прихожу на работу, ее тело выбрасывает волной на берег, а на ее шее – мое ожерелье. Когда я отдал его ей, оно было в специальной сумочке, и я очень просил ее быть аккуратней. Думаю, как только она вышла из кабинета, то сразу надела его себе на шею. Риган... – Уилл заколебался. – Доринда направлялась прямо домой. Ей нравилось проводить со мной время, и она прекрасно знала, что я обязательно приеду. Она ни за что на свете не стала бы останавливаться на молу в тот вечер. А теперь у меня из головы не идет мысль о том, что кто‑то мог видеть меня у ее дома в то ночь, когда ее не стало.

Риган задумалась:

– Исходя из того, что я слышала о Доринде, она была, как бы это сказать... Слегка импульсивной. Может, в последний момент она все же решила задержаться на молу. Буквально на минутку.

Уилл решительно помотал головой:

– Ни за что в это не поверю. Я почти не сомневаюсь: кто‑то нарочно заманил ее в воду.

– На ней было это ожерелье. Может, она решила покрасоваться перед кем‑нибудь на пляже?

– Может быть. Но перед кем? И был ли у этого человека умысел причинить ей вред? А вдруг он уже сейчас намечает себе новую жертву? Риган, мне бы не хотелось, чтобы кто‑нибудь догадался о моем участии в этом деле. Но я твердо убежден: кто‑то убил Доринду, и он за это заплатит.

– Видите ли, Уилл, за долгие годы своей журналистской практики Доринда довела до белого каления очень многих. Даже моя мама до сих пор не может забыть статью, которую та о ней написала. А тому уже без малого двадцать лет. А тут еще этот последний бюллетень... – Уилл в отчаянье закрыл лицо руками.

– Я слышала об одном... гм, человеке, который якобы проходу не давал Доринде, прося ее написать о нем биографический очерк для журнала. Он занимается дизайном одежды с гавайской символикой. Как вы думаете, может, это и есть босс Джаззи?

– Да, это Клод Мотт.