– Может, с самого начала? Знаете поговорку?

– Какую?

– Лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

– Если бы...

– В любом случае стоит попробовать.

Они снова сидели у него в кабинете, дверь была заперта, и Джанет было снова строго‑настрого заказано удерживать все звонки. Если это вообще возможно, Уилл выглядел еще хуже, чем два часа назад. Он молитвенно сложил руки. Будто исповедоваться собрался, мелькнуло в голове у Риган.

– Я не сделал ничего плохого, – с трудом выдавил из себя он. – Но все выглядит так подозрительно...

На какой‑то миг Риган безумно захотелось заткнуть себе уши.

– В ту ночь, когда погибла Доринда... – Он помедлил, взглянул на Риган с таким видом, будто только что увидел призрак, а затем неуверенно продолжил: – ...она вошла ко мне в кабинет. Она как раз собиралась уходить. Было уже поздно. У нее было много работы на наших праздничных мероприятиях, а также в ресторанах и барах. С этим балом, будь он неладен, все разговоры вертелись вокруг ожерелья, которое собираются выставить на торги. А как раз накануне я сказал ей, что, мол, у меня дома есть ожерелье, которое мои родители купили на Гавайях много лет назад. Она спросила, можно ли сфотографировать его для бюллетеня, посвященного балу. Я принес ожерелье на работу и отдал ей. Потом она ушла. И больше я ее живой не видел...

– Ожерелье, которое было у нее на шее, когда ее нашли, принадлежит вам? – изумленно переспросила Риган.

– Точно.

– И ваши родители купили его здесь, на Гавайях. Когда это было?

– Тридцать лет назад.

– Тридцать лет назад оно было похищено из Музея морских раковин.

– Теперь‑то я это знаю, но клянусь Богом, тогда я и понятия не имел... – Уилл уставился куда‑то в угол окаменевшим взглядом, не в силах закончить свою мысль.

– А вы в курсе, где они купили его?

– В аэропорту. Им его продал какой‑то мальчишка. У него были ужасно странные пальцы на ногах.

– Что?

– Сегодня утром я разговаривал с мамой по телефону. Она сказала, что на мальчишке были сандалии, и сразу бросалось в глаза, что большие пальцы у него намного короче следующих. Это единственное, что она о нем запомнила.

– В мире тысячи людей с необычными ногами, – заметила Риган. – Это еще не самая большая беда. Все же лучше, чем шишки, например. Вот это болезненно.

– Да, но мама сказала, что вторые пальцы у него были противоестественно длинные.

– Этот мальчишка, если он, конечно, еще жив, стал теперь на тридцать лет старше. И ваша мама ничего больше не запомнила?

– Ничего. Где бы он ни был, он, безусловно, здорово изменился. Но голову даю на отсечение, пальцы у него все те же.

– Так, значит, этот мальчишка вполне мог быть тем, кто украл ожерелье?

– Ага. – Уилл тяжело вздохнул. – Неужели вы не понимаете, Риган? Я никому, никому не могу сказать, что все эти годы украденное ожерелье находилось у меня. Это выставит меня в дурном свете, с какой стороны ни взглянуть.

– Да уж.

– Риган!

– Простите, Уилл. И хотя, если честно, все это кажется слегка подозрительным, – то, что ваши родители все эти годы владели ожерельем, которое было похищено из музея, – я уверена, они и не догадывались о том, что оно краденое, когда покупали его.

– Разумеется, нет! Они купили ожерелье, сели на самолет и улетели домой! Мама надевала его только по большим праздникам. Она говорила, что чувствует себя в нем королевой.

– Ваша мама, наверное, экстрасенс.

– Да, у нее есть что‑то такое... – Уилл вымученно кивнул. – Риган, вся эта история может выйти для меня боком. На Доринде было мое ожерелье – бесценное, украденное ожерелье, – и она была мертва! Это сразу навлечет на меня подозрение в убийстве.