Спустя неделю мы с Леонтием, который тоже отдохнул и отъелся на домашних харчах, выехали в сторону Москвы. И, несмотря на то, что зиму вроде как уже проводили, теплом погода не баловала, наоборот, постоянно дул ледяной ветер и трещали морозы, сравнимые с крещенскими.

Но к празднику светлой Пасхи, аккурат перед ней, всё как по волшебству наладилось, и к окраинам Москвы мы выехали уже под пение птиц и звонкую капель. Там, на окраине, остановились на отдых, а уже на следующее утро въехали в столицу под радостные колокольные переливы, возвещающие о том, что Христос воскрес.

Люди тянулись к церквям на празднование, ну а я ехал к Кремлю, как и обещал Иоанну. Вряд ли я его сегодня увижу, скорее всего, царь весь день проведёт в храме, но попытаться стоило.

Возле Успенского собора снова обреталась целая толпа нищих и убогих, просящих милостыню Христа ради. Бросил нескольким по монетке, пропуская мимо ушей поздравления, благодарности и обещания век за меня молиться.

— Государь в Москве? — спросил я у них.

Если кто владеет всеми городскими сплетнями, то только нищие. Практически готовая разведывательная структура. Все они приторговывали информацией, порой разнюхивая такие подробности, что ни одна ищейка не нашла бы.

— Как же, боярин! В Москве заступник наш батюшка-государь! Два дня тому возвернулся! — наперебой заголосили нищие.

Эта информация к разряду секретной не относилась и почти ничего не стоила, так что её выкладывали мне почти бесплатно. Но без подробностей, само собой. За подробности придётся заплатить. Хотя мне оказалось достаточно и этого.

Я скинул шапку, перекрестился перед входом в собор. Внутри оказалось народа столько, что мне чуть не стало дурно от такого количества людей. Царя среди них не оказалось, так что я просто отстоял службу возле дверей, где воздух был посвежее, положив здоровенный болт на местничество и то, что мне полагалось стоять гораздо ближе к алтарю.

Моя репутация и так уже довольно далека от эталона храброго поместного воина и служилого человека. Как же, огненным боем воюю, с худородными знаюсь, с мастеровыми, с торгашами. Никто, правда, не осмеливался высказать мне в лицо своё недовольство, но я достоверно знал, что шепотки за спиной ходили. Для всех я был странным и непонятным человеком, а к таким сперва долго приглядываются, прежде чем составить окончательное мнение.

Из храма я отправился к царскому двору, на входе в который службу нёс смутно знакомый рында с рогатиной в руках.

— Христос воскрес, — сказал я.

— Воистину воскрес, — улыбнулся он, узнав меня.

— К государю бы мне попасть, — сказал я.

Рында усмехнулся. Таких просителей он повидал уже не один десяток, но я в числе простых смертных уже не значился. Меня велено было впускать если не без доклада, то как минимум в обход стандартных путей и процедур.

— Не вернулся ещё государь, — сказал рында.

— А мне сказали, в Москве, — нахмурился я.

— С молебна не вернулся ещё, — пояснил рында.

— А где он? — спросил я.

— А мне что ли докладывают? — фыркнул он. — Кабы знал, так сказал бы.

— Понял, и на том спасибо тебе, — кивнул я.

Я хоть и служил лично государю, проблемы с доступом так и остались. С другой стороны, я вообще только что вернулся из поездки.

Светлица, которую пожаловал мне царь, всё ещё числилась за мной, так что я пошёл к ней, по пути здороваясь со знакомыми и незнакомыми обитателями Кремля. Ощущение было такое, будто я и не уезжал вовсе. Всё те же люди, всё те же лица, те же коридоры и залы.

Вся ближняя свита царя, однако, ещё не вернулась, сопровождая его на пасхальной службе, и я мог только надеяться, что Иоанн вернётся в свои палаты, а не отправится куда-то ещё. Я подготовил доклад по казанскому делу и с нетерпением ждал, когда смогу его представить.