С другой стороны, сегодня наверняка будет пасхальный пир, праздник, всё-таки. И не просто праздник, а первый по значимости во всём году, даже главнее Рождества. Так что государю сегодня точно не до меня. Можно, конечно, заявиться на пир без приглашения, как я уже делал, незваным гостем, но царь точно не обрадуется моему появлению.

Я теперь служил для него живым напоминанием о совершённом грехе, как бы я ни старался убедить его в необходимости жёстких мер.

Так что я этот самый пир решил пропустить, и вместо Грановитой палаты пошёл на знакомую уже кухню, где и разговелся куличом и парой яиц. Кулич, что удивительно, вовсе не походил на знакомые мне высокие сдобы с белой глазурью, а больше напоминал каравай. Сладкий, пышный, из пшеничной муки, обычный белый хлеб, какой спустя пять веков можно будет в любое время найти в любой булочной.

А к царю пошёл только на следующий день. Подготовил грамотку, продумал заранее свою речь, нарядился, доложил через боярина Вешнякова, дождался, когда Иоанн Васильевич соизволит меня принять.

Он снова работал в тесной каморке, которая у кого-либо другого могла бы вызвать приступ клаустрофобии, но в тесноте рабочего кабинета царь чувствовал себя прекрасно, как черепаха в панцире.

— Христос воскресе, государь, — поклонился я.

По обычаю, ещё сорок дней после праздника Пасхи надлежало приветствовать друг друга именно так.

— Воистину воскресе, — проскрипел Иоанн, глядя на меня из-под насупленных бровей.

Вид у него был нездоровый, болезненный. Царь, похоже, на очередном богомолье простыл, и его бледный вид вдруг дал мне понять, что он — такой же человек, как и мы все, просто находящийся под неимоверно тяжёлым грузом ответственности.

— Сказывай, с чем пришёл, — хрипло сказал он.

Я пришёл к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало…

— Доложить о поездке казанской, — сказал я, извлекая из рукава свиток с докладом.

— Воротынский там не шалит? — хмыкнул царь. — А то знаю я его…

— Нет, государь, — сказал я. — Ждёт не дождётся, когда уже Казань покинет.

— Коли так, значит, покинет, — сказал царь, разворачивая свиток с моим докладом и вчитываясь в рукописные строчки, над которыми мне пришлось изрядно попотеть.

Иоанн, в отличие от князя Воротынского, читал бегло, быстро. За книгами он проводил значительную часть дня, читая не только доклады и документы, но и для развлечения.

— Ясно, — протянул он. — Всё никак не угомонятся…

— Как же они угомонятся, если их то и дело подначивают? — хмыкнул я.

— Кто? — посмотрел на меня царь.

— Наши же воеводы, по незнанию, османы, чтобы границы твои в беспорядок привести, священники воинствующие, в попытках к православной вере обратить, — перечислил я. — Вот они и сопротивляются.

— И на всё-то у тебя своё мнение есть! — язвительно произнёс государь.

— Такой уж я человек, — пожал я плечами.

— Ладно. Службу ты хорошую сослужил, — сказал Иоанн.

— Заехал я по пути в поместье новое своё, — поспешил пожаловаться я, до того, как царь отошлёт меня прочь. — В землях черемисских, пятьсот четей мне дадено.

— Так, — проворчал царь. — Разорено оказалось?

— Нет, государь. Там и не было отродясь ничего, — сказал я. — Ни деревень, ни хуторов, ничего. Пустошь натуральная.

— Так, и что? — спросил он.

— А мне ведь по разряду с них всадников выставить потребно, и самому снарядиться, — сказал я.

— А ты разве в поместной сотне служишь? — фыркнул государь.