Особенно напирал на вред раздробленности и шляхетской вольности, ставя в пример феодальную раздробленность на Руси, из-за которой татары так и не получили достойного отпора. И отсюда уже выводил необходимость в сильной центральной власти, под мудрым руководством которой мы сможем дать отпор любому врагу.

Соглашались, однако, не все. Поначалу.

— Никит Степаныч, так ведь польское войско тоже сильное! — возразил мне один из опричников, Дмитрий.

— Храбрецов там полно, — согласился я. — Только там каждый магнат и простой шляхтич не за страну и короля воюет, а за себя. Таких и купить можно, и запугать, и на свою сторону переманить невозбранно.

— А всё равно ведь противник грозный, — не успокоился Дмитрий.

— Конечно, — согласился я. — Да только шляхта слабого короля сожрёт и не подавится. Слабый король — слабое государство, а слабое государство… Сами понимаете. В моменте ляхи, может, и сильны, да ещё если и в союзе с кем-то. Но супротив других держав не выстоят.

По глазам видел, не верили. Как же, сейчас из всех соседей Москвы именно ляхи считались самыми сильными. И многие ориентировались именно на них. До разделов Речи Посполитой ещё очень и очень далеко.

Рассказывал притчи про веник, про единый кулак. Короче говоря, пропагандировал как мог, и даже моих невеликих способностей хватало. Тут народ ещё избалован не был. К тому же я говорил чистейшую правду, то, во что верил сам, и сумел сделать так, чтобы и другие поверили.

Всё шло своим чередом. Пришли известия из Ливонии, князь Мстиславский взял крепость Мариенбург, где посадил своих воевод, причём взял ещё зимой, и теперь русские отряды бесчинствовали по всей Прибалтике, уводя полон и разграбляя орденские земли. Генерального сражения, однако, пока не получалось, рыцари трусливо прятались за высокими рижскими стенами.

Из Литвы прибыло посольство, заявившее царю, что, дескать, Ифлянская земля испокон веку подданная Великого княжества Литовского, и что Иоанн должен бы войско своё из Ливонии отослать и подданным Сигизмунда дать покой, не то Сигизмунд будет вынужден начать оборону, а Господь накажет того, кто развязал войну между христианскими народами. То есть, Иоанна.

Само собой, уступать Иоанн не собирался. Наоборот нужно было скорее добивать орден, пока Сигизмунд не исполнил свою угрозу. Воевать на два фронта, с Крымом и Литвой, не хотелось никому, но и убираться из Ливонии, поджав хвост, тоже. Во-первых, Сигизмунд свою угрозу может и не осуществить, во-вторых, ордену осталось нанести всего один мощный удар, не больше, а в-третьих, это будет сильнейший удар по престижу самого царя и Московского царства в целом.

И царь повелел князю Мстиславскому снова вести полки на немцев. Прославленный воин, опытнейший полководец, он должен был довершить начатое, разбить рыцарей и взять остальные крепости ордена. В чём ему снова помогал боярин Морозов со своей артиллерией. В этот раз Иоанн решился на мощный удар, а не на прощупывание обороны противника.

Я пытался разузнать, как показали себя в бою мои стрельцы, но подробностей никто мне дать не сумел. Воевали, по-новому, успешно, больше ничего. Однако и это радовало.

Единороги, которых отлили уже несколько штук, тоже поступали в действующую армию. Даже больше, Пушечный двор полностью переключился на них, и других полевых пушек больше не лил. Осадные и крепостные орудия пока делали по старинке, но рано или поздно дойдёт и до них.

А после того, как посольство уехало, наконец-то нашлась работа и для нашего ведомства.

Гонец прискакал уже после заката, по темноте, словно царь намекал на то, что дела наши — тёмные и тайные. Я ещё не спал, возился с новым проектом — самогонным аппаратом, и гонца принял в сотницкой избе, не отрываясь от процесса.