– Да, но он создал фонд задолго до этого. Я посылаю ему отчеты о вас каждый месяц. Тот факт, что он в тюрьме, делает это исследование ещё более важным. Согласно нашему соглашению, мы опубликуем нашу рукопись, когда вам исполнится восемнадцать – когда закончится ваш подростковый возраст. Когда вы станете взрослыми.

– Вы создаете рукопись о нас? – с недоверием спрашиваю я.

– Я пишу о том, что вызовет научную революцию, Лиззи, – говорит мама, немного вздергивая подбородок. – Все остальные до сих пор клонируют животных, слишком парализованные страхом перед правительством. Но нам это удалось. Вы удались.

– Забавно, но я не чувствую себя чем то удавшимся, – резко отвечаю я.

Только тогда Шон входит в дверь, неся пиццу. Он останавливается, явно потрясенный тем, что видит маму.

– Всё в порядке? – спрашивает он, глядя на меня и доставая свой телефон. Его недоверие к ней видно невооруженным глазом.

– Всё отлично. Заходи. Я ужасно голодна. – Затем я смотрю на маму. – К тому же она как раз собиралась уходить.

– Лиззи, позволь мне объяснить. Нам надо поговорить об этом в семейном кругу. – Она бросает взгляд на Шона.

Я встаю с кровати, подхожу вплотную к моей маме и смотрю ей прямо в глаза. Контролируя свой голос, я говорю то, что должна была сказать давно:

– Мы не твоя семья. В этом вся суть. Пожалуйста, просто оставь нас одних.

– Лиззи, я думаю, ты ведешь себя безрассудно, если вы только…

– Я веду себя безрассудно? – кричу я, затем успокаиваю себя, прежде чем продолжить. – Мама, ты годами заставляла нас жить как один человек, тогда как, насколько я могу судить, это не было необходимостью. Ты использовала нас как подопытных кроликов в своём научном проекте, пичкая нас ложью всё это время. И бог знает, что ты собиралась сказать о том, что двоих из нас похитили!

– Лиззи, ты слишком драматизируешь, – говорит мама, поднимая руки. – Вдохни поглубже. То, что сделала Мэгги, было неправильно, но она точно не вела их под дулом пистолета. И всё это уже закончилось; я решила проблему.

– Я не драматизирую, – кричу я на неё, чувствуя отвращение от того, что она защищает человека, который похитил двоих её детей. – Я наконец то очнулась! Мои глаза в конце концов открылись на тот обман, что ты создала для нашей жизни. Я наконец то вижу, какой полнейший беспорядок… как ты запутала всё это. И ты определенно не в себе, если надеешься, что я позволю тебе диктовать еще хоть одну минуту моей жизни, ты поняла?

Я встаю прямее.

– Моей жизни, мама, – говорю я спокойнее. – Ты услышала эту часть? Я сказала: моя жизнь.

– Это то, чего мы хотим, – говорит Бетси из за меня. – Мы хотим наши жизни обратно.

– И мы не принимаем отказов, – говорит Элла.

Я думаю обо всех тех бумагах, что я украла у мамы, о том, что я могла бы шантажировать её так же, как Мэгги. Но, в конце концов, мне это не нужно.

Понимая, что она проиграла (по крайней мере, на данный момент), мама встает и уходит из номера. Мы вчетвером молча смотрим друг на друга в течение длительного времени. Затем Элла говорит:

– Что только что произошло?

– Я не знаю, но вполне возможно, что с этого момента мы сами по себе.

Поздно ночью я наблюдаю, как Шон спит на полу, у подножия кровати Эллы. Бетси шепчет что то с другой стороны кровати, которую мы делим.

– Что? – спрашиваю я, поворачиваясь к ней лицом.

– Я сказала: либо мама, либо Мэгги.

– О чем ты говоришь? Ты спишь? – Я полусажусь и всматриваюсь в темноту, чтобы увидеть, открыты ли её глаза. Глаза уставились на меня.

– Если мы хотим вернуть наши личности, нам надо или помириться с мамой, или вернуться к Мэгги, – объясняет она.