– Вот такого?

Он крутит головой, демонстрируя свои старания, но строгая укладка быстро разваливается. Я пытаюсь вернуть прядки обратно, но ничего не выходит. Уже собираюсь огорченно вздохнуть, но замечаю, с какой нежностью Фил смотрит на меня.

– Ну так как тебе?

Снова опускаю взгляд на его торс и едва сдерживаюсь, чтобы не прикусить губу, как героиня какого-нибудь романтического фильма.

Хорошо. Очень хорошо… Но не для выступления на конкурсе.

Не для наших пустых кошельков.

– Я подумала, что мы все-таки могли бы не покупать новые вещи, а пойти в том, что есть.

Боюсь увидеть обиду в карих глазах, но Фил удивляет меня, когда говорит:

– У меня есть черная водолазка и брюки. Пиджака нет, но мы можем…

– Не надо. Хватит того, что есть.

– Заглянешь ко мне на днях? Примерю те вещи для тебя. Если не подойдет, вернемся сюда и…

– Фил, – я обнимаю ладонями его лицо и делаю ровно то, чему научилась у него. Успокаиваю взглядом, мягкой интонацией и эмоциями, что стараюсь передать через каждое касание. – Все будет хорошо.

Его губы на моих горячих щеках – первые дождевые капли на раскаленных солнцем камнях. Его руки на моей талии – сила, которой не хочется противиться.

Он притягивает меня к себе, и примерочная вмиг перестает казаться тесной. Кончик языка Фила скользит по моим губам, и я послушно приоткрываю их. Впускаю его в себя вместе с дыханием, которого вдруг перестает хватать.

Мне становится жарко в куртке. Расстегиваю замок, и верхняя одежда падает на пол. Запинаюсь об нее и едва не падаю, но Фил поддерживает меня: кладет одну ладонь под затылок, а вторую поднимает с талии на лопатки. Поэтому, когда он вжимает меня в стенку примерочной, мне ни капли не больно.

Его губы пылают на моих, и лишь изредка мы отрываемся друг от друга, чтобы отдышаться. Тогда дыхание Фила щекочет влажную кожу, чуть остужая ее, но через пару секунд мы снова льнем друг к другу, и все по кругу.

Пока мы целуемся, заканчивается не одна песня, а внутри меня, в моем теле, что-то меняется.

Я тесно сжимаю бедра, потому что низ живота сводит странное ощущение. Тягучее, дразнящее. Умоляющее. Вместе с поцелуями Фила я будто впитываю живой огонь, который выпиваю с его губ. Пламя копится во мне, собирается в растущий клубок, который жалит изнутри. Я целую Фила все яростнее, отчаяннее, в надежде заглушить костер, сжирающий рассудок, но тот становится только ослепительнее, неутолимее.

«Ты знаешь, что это значит», – меж звуков поцелуев различаю голос рассудка и… Открываю глаза.

Сначала я вижу распахнутый ворот рубашки, под которой высоко вздымается смуглая грудь. Я накручиваю на палец распущенную завязку и медленно поднимаю глаза. Взгляд скользит по тонкой шее, поднимается к гладковыбритому подбородку и… О боже… Касается губ, красных от моей помады и поцелуев.

Я думала, что Фила сексуальным делает эта чертова рубашка, но нет ничего горячее, чем следы моей страсти на его коже.

Нет ничего горячее, чем пламя, которое вижу в его глазах. Такое же необузданное и жаркое, как и тот огонь, что заживо испепеляет и меня.

– Молодые люди!

Продавщица так неожиданно и громко стучит по стене примерочной, что мы с Филом вздрагиваем. Я хочу отскочить, но некуда. И так упираюсь спиной в стену! Фил смеется над моей попыткой улизнуть, а я тянусь к его губам, чтобы стереть следы поцелуев.

– Что-нибудь уже подобрали? – спрашивает женщина, и в голосе ее, как несмазанные дверные петли, скрипит скептицизм.

Она прекрасно знает, что мы не одежду тут примеряли…

Осознание этого заставляет кончики ушей вспыхнуть, слова пробкой встают в горле.