|
Я все понимаю. Знаю, как много времени отнимает работа в комиссии. Приезжайте, когда сможете, потому что мне надо попросить одну вещь". На это я ей ответил сразу, немедленно (я хотел добавить "так как не знал, что подумать", но я знаю, что я подумал): "Попросить или сказать?" И она ответила, как я и предполагал: "Да. Попросить". И тогда (уже стояло лето) я ей телеграфировал число, и она ответила телеграммой: "Заказала номер гостинице каким поездом встречать целую". И я ей ответил (я же сам ей запретил покупать машину): "Приеду машиной за тобой вторник верфь концу работы целую", - там я ее и ждал у выхода. Она вышла со своей сменой, в комбинезоне, и протянула мне блокнотик и грифель, прежде чем расцеловать меня, прижавшись крепко и говоря: - Расскажите мне все! - И я высвободился, чтобы написать, снова связанный этими короткими словесными обрывками, клочками фраз, которые приходилось стирать: "Ты мне скажи, в чем дело". - Поедем к морю, - а я: "Может, сначала пойдешь переоденешься". - Нет. Поедем на берег. - Мы поехали к морю. Я поставил машину, и мне казалось, что я уже написал: "Теперь расскажи мне", - но она вышла из машины, а когда и я вышел, отняла блокнотик и грифель и сунула в карман, а потом взяла меня под руку обеими руками, и мы пошли, и она держалась за мою руку крепко, обеими руками, так что мы сталкивались и спотыкались на каждом шагу; солнце уже садилось, и наши длинные тени, сливаясь, касались края прибоя, и я думал: "Нет, нет, не может быть", - и тут она сказала: - Погодите, - и выпустила мою руку и стала рыться в кармане, но не в том, куда засунула блокнотик. - У меня для вас что-то есть. Чуть не забыла. - Это была раковина; наверно, мы растоптали их с миллион на той сотне ярдов, что прошли от машины, пока я думал: "Не может этого быть. Это невозможно". - Я ее нашла в первый же день. Боялась, что потеряю до вашего приезда, а вот и не потеряла. Нравится? - Очень красивая. - Что? - спросила она, уже протягивая мне блокнотик и грифель. Я написал: "Просто прелесть. Теперь скажи мне". - Хорошо, - сказала она. Она прижалась ко мне, сильно и крепко охватив мою руку, и мы все шли, и я думал: "Почему бы нет, почему этого не может быть, почему не может быть на свете второго Бартона Коля или хотя бы достойной замены, хоть как-то жить, все лучше, чем тоска", - и тут она сказала: - Вот, - и остановилась и повернулась вместе со мной так, чтобы нам увидеть последний миг перед самым заходом солнца, высокие лохматые пальмы и сосны, застывшие в уже гаснущей вспышке света, перед тем как ночной ветер станет их трепать и тормошить. Потом все кончилось. Остался обыкновенный закат. - Вот, - сказала она. - Теперь все хорошо. Мы были тут. Мы это сберегли. Взяли себе. Понимаешь, вот земля прошла весь долгий путь от сотворения мира, и солнце прошло весь долгий путь от начала времени ради одного такого дня, такой минуты, такой секунды из всех дней, минут и секунд, а взять этот миг - некому, не было тех двоих, которые наконец оказались бы вместе после стольких преград, после такого ожидания, но вот они наконец вдвоем, они уже отчаялись от долгого ожидания, они даже бегут по берегу к тому месту, оно уже недалеко, туда, где они наконец будут вместе, вдвоем, и никто в мире не узнает, не осудит, не помешает, словно нет ни самого мира, ничего, кроме них, и теперь мир, который даже еще не был сотворен, может возникнуть, начаться. |
