|
Потом все кончилось. Остался обыкновенный закат. - Вот, - сказала она. - Теперь все хорошо. Мы были тут. Мы это сберегли. Взяли себе. Понимаешь, вот земля прошла весь долгий путь от сотворения мира, и солнце прошло весь долгий путь от начала времени ради одного такого дня, такой минуты, такой секунды из всех дней, минут и секунд, а взять этот миг - некому, не было тех двоих, которые наконец оказались бы вместе после стольких преград, после такого ожидания, но вот они наконец вдвоем, они уже отчаялись от долгого ожидания, они даже бегут по берегу к тому месту, оно уже недалеко, туда, где они наконец будут вместе, вдвоем, и никто в мире не узнает, не осудит, не помешает, словно нет ни самого мира, ничего, кроме них, и теперь мир, который даже еще не был сотворен, может возникнуть, начаться. А я думал: "Быть может, такая верность и стойкость должны встретиться каждому хоть раз в жизни, пусть даже кто-то страдает. Да, ты слышал про любовь, про утрату, а может быть, и про любовь, и утрату, и горе, про верность и стойкость, и ты сам знал и любовь, и утрату, и горе, но никогда не встречал все пять вместе, вернее, четыре, потому что верность и стойкость, про которые я думаю, неотделимы", - а она в это время говорила. - Я не про то, чтобы вместе... - И остановилась сама прежде, чем я поднял руку и закрыл ей рот, не знаю, решился бы я или нет, - и сказала: - Нет, не бойся, я больше не скажу то слово. - Она посмотрела на меня: - Теперь ты, наверно, знаешь, о чем я с тобой хотела говорить. - Да, - сказал я, это она прочла по губам. Я написал: "О браке". - Как ты догадался? "Неважно, - написал я. - Я рад". - Я тебя люблю, - сказала она. - Теперь пойдем обедать. А потом домой, я тебе все расскажу. Я написал: "А ты не пойдешь переодеваться?" - Нет, - сказала она. - Туда можно идти, не переодеваясь. Она так и пошла. И среди посетительниц этого ресторана она могла бы появиться в чем угодно, хоть с одной слуховой трубкой и в набедренной повязке, причем внимание привлекла бы, наверное, слуховая трубка. Это был настоящий притон. Наверно, в субботу к полуночи, а может быть, и в другие вечера (это было время бешеных заработков на верфях) здесь начинался настоящий бедлам, даже, как говорится, пожар в бедламе; мне и сейчас казалось, что я в сумасшедшем доме, так тут орало радио. Но я-то не глухой. Зато еда - камбала и креветки - была первоклассная, и официантка подала стаканы и лед, бутылку я принес с собой, и в этом шуме голос Линды был не так приметен. А она все время нарочно говорила о том, на что я мог бы отвечать только "да" и "нет", болтала о верфи, о работе, о других людях, и похоже было, что она - маленькая девочка, в первый раз приехала на каникулы домой из школы, и ела она тоже по-детски торопливо, не прожевывая как следует, а когда мы поели, сказала: - Теперь пойдем! Она мне еще не говорила, где я остановлюсь, а я не знал, где она живет. |
