|
Доктор сказал, мне полезно пешком ходить. Вот я и пошел и на поезд не сел. - Для инвалидов больница, что ли? - сказал негр. - Как? - сказал он. - Больница казенная, для инвалидов? - Вот именно, - сказал он. - Меня на казенный счет держали. Больше года. Солнце уже заходило. Жена ушла в дом. - Хотите, сейчас взвесим? - спросил негр. - Да мне не к спеху, - сказал он. - Я и завтра могу у вас полдня поработать, лишь бы мне в обед кончить. Если ваша жена даст мне поесть и подстилку на ночь, можете вычесть из платы. - Я в своем доме с людей за еду не беру, - сказал негр. Ему подали еду на стол, покрытый клеенкой, при керосиновой лампе, стол стоял в пристройке, где медленно догорали дрова в плите. Он ел в одиночестве, вся семья негра куда-то скрылась, дом казался пустым; когда хозяин позвал его ужинать, тарелка со свининой, тушенной вместе с кукурузой и помидорами, и бледные, мягкие, непропеченные лепешки с чашкой кофе уже стояли на столе. Потом он прошел в жилую комнату, где в очаге тлели угли, - ночь была осенняя, прохладная; тотчас же старшая девочка с матерью встали и пошли в кухню собирать ужин всей семье. Он пододвинулся к огню, вытянул ноги, - в его возрасте ночная прохлада дает себя чувствовать. Он заговорил небрежно, как бы заводя беседу из вежливости, вскользь, сначала можно было подумать, что он и не слушает ответов. - Наверно, вы хлопок сдаете на очистку в Джефферсоне. Я там кое-кого знал. Одного банкира. Де Спейн по фамилии, если не ошибаюсь. Давно это было, много лет назад. - Такого не помню, - сказал негр. - Теперь главный банкир в Джефферсоне мистер Сноупс. - Ага. Я и про него слыхал. Большой человек. Большой богач. Живет в большом доме, в городе другого такого нет, и там у него повариха служит и еще человек, подает за столом им двоим, ему и этой его дочке, той, что притворяется глухой. - Она и есть глухая, была на войне. Пушка выстрелила, у нее перепонки лопнули. - Да, она так и говорит. - Негр ничего не ответил. Он спокойно сидел в единственной качалке, - наверно, другой у них и не было, - и не раскачивался. Но в нем уже чувствовалось не просто спокойствие, а какая-то напряженная неподвижность, словно он затаил дыхание. Минк сидел спиной к огню, к свету, так что лица его видно не было, но голос у него не изменился. - Баба - и на войне. Здорово она всех их одурачила. Знал я таких. Выдумает что-нибудь, а кругом народ вежливый, никто ее лгуньей не обзовет. А слышит она, наверное, ничуть не хуже нас с вами. Тут негр заговорил, и голос у него был строгий: - Кто вам сказал, что она притворяется, тот лгун и есть. И не то что в одном Джефферсоне, про нее и в других местах всю правду знают, хоть, может, до вашей казенной больницы, или где там вы были, туда и не дошло. |
