— Подожди! — возмутилась Роза. — У Элизы ведь нет мушек!

— Зато «мушка» рифмуется с «кадушкой».

— А слова «погребушка» вообще не бывает!

— Прости, Роза. Это вроде экспромта: я сочинял, пока рассказывал.

— Ты бываешь таким мудаком, Зед, — сказала Елизавета. Ее глаза метали в меня блестящие кинжалы.

Удивленный, я уставился на нее во все глаза:

— Всего лишь шутка, Элиза…

— Воображаешь, быть сиротой — это шуточки? Обхохочешься.

— Я это вставил, чтобы было похоже на народный стишок.

— То есть ты не знал, что я росла сиротой?

— Что? Нет же! Разве ты сирота?

— Пита не рассказывала?

— Нет, Элиза! Клянусь… Черт, если бы я знал…

— У тебя нет родителей? — спросила у нее Роза.

— Нет, — процедила Елизавета, не сводя с меня гневных глаз. Но затем пар из нее вышел, и, покачав головой, она тихо сказала Розе: — Их у меня забрали.

— Куда же они делись?

— Не знаю.

— Они сделали что-то плохое?

— Нет. Они были хорошими людьми.

— Тогда почему их забрали?

— Это все очень сложно, — вздохнула Елизавета. — Но если упростить, когда я была маленькая, лидеры моей страны обладали огромной властью. Они были все равно что… Знаешь, как кукловоды управляют марионетками? Вроде того. Они контролировали все. Газеты, экономику, политических противников, свободу высказываний. Они так боялись потерять власть, что следили за всеми, угрозами добиваясь повиновения. И особенно они боялись таких людей, какими были мои родители — тех, кто всегда говорил правду. И вот однажды их увели, и больше я их не видела.

Я пристально вглядывался в лицо Елизаветы. Ее черты искажала боль, принесенная этими воспоминаниями.

Как она выразилась?

Не у каждого жизнь так же легка, как твоя.

Теперь я и впрямь чувствовал себя последним мудаком.

Роза сказала:

— Ни за что не хочу иметь слишком много власти.

Елизавета грустно улыбнулась девочке и взъерошила ей волосы.

— Почему бы тебе снова не попытаться уснуть, Роза? — спросил я.

— Я еще не успела устать.

— Утро настанет прежде, чем ты закроешь глазки.

— А ты споешь мне колыбельную?

— Кто — я? — изумился я. — Нет. Петь я не умею.

Роза перевела взгляд на Елизавету.

— А ты умеешь?

— Я не знаю колыбельных.

— А я тебя научу. Только я помню те, что на испанском. Ничего?

— Да, испанский язык я понимаю… Ничего, если только ты не решишь, что я как-то странно говорю.

Пропустив ее сарказм мимо ушей, Роза затараторила:

— Здорово! Колыбельная зовется «Спи, сыночек». Начинается она так: A la roro nino, a lo roro уа, duermete mi nino, duermete mi amor…

Всего было шесть куплетов. Роза пела их по очереди, Елизавета повторяла за ней, потом они переходили к следующему. Мелодичные, повторяющиеся слова; убаюкивающая мелодия с долгими паузами и сменой гармоний. Роза пела на октаву выше Елизаветы, но обеим удалось передать эмоции — любовь и заботу.

Когда они закончили, я не мог не похвалить:

— Просто потрясающе!

Роза просияла. Елизавета покраснела от смущения.

— Я и другие знаю, — сказала Роза.