Проходя мимо лачуги со святилищем, Зед сделал короткую остановку: он завел Марию внутрь, подвел к висевшей на стене фотографии усатого мексиканца в пончо.

— Ты его знаешь? — спросил Зед.

Ее глаза заблестели.

— Это мой папочка. Он уплыл в город, на рынок, чтобы привезти мне куклу!

3

Не удивительно, что каноэ исчезло с поляны. Хесус забрал его, и теперь, скорее всего, уже на полпути к Сочимилько. Поэтому они устроились на причале — поджидать прибытия лодочника.

4

Какое-то время спустя Мария поднялась и, не проронив ни слова, скрылась в зарослях. Они позволили ей уйти. До сих пор ей как-то удавалось выживать. Полицейские ее отыщут.

Зед

1

На протяжении почти всего утра небо оставалось безрадостным, но постепенно солнце прожгло дыру в тающих облаках. Наступление нового дня было встречено протяжными и визгливыми птичьими трелями. За ними на остров вернулись и мухи с москитами, которые тут же принялись гудеть и кусаться, вслед за чем к их концерту примкнули и скрипочки цикад. Мною начало овладевать убеждение, что лодочник не вернется за нами вовсе, но у нас не было другого выхода, кроме как ждать и надеяться. Тянулись минуты, и мое сознание все больше напоминало колесо, намертво застрявшее в жидкой грязи. Думать я мог только о Пите — все вспоминал счастливые деньки, проведенные нами вместе. Только эти мысли отнюдь не поднимали настроение. Напротив, они погрузили меня в беспросветное уныние. Отчасти из-за ностальгии, из осознания, что это уже никогда не повторится. Но в основном из-за того, что в моих мыслях прочно застряло видение: Пита лежит на грязном полу хижины Солано, с пулевым отверстием в груди. Мертвая Пита.

Мне хотелось оплакать ее, пережить хоть какой-то катарсис, — но не выходило. Глаза оставались сухими, как камень. Я отнес это на счет испытанного шока. Когда тот сойдет на нет, шлюзы распахнутся, и скорбь с темнотой хлынут внутрь, затопят меня без остатка. Но не теперь.

Время от времени я поглядывал на кукол, развешанных на деревьях вокруг: тех кукол, которые чудесным образом остались на своих местах вопреки ураганным ветрам и ливню. Их глаза с пониманием вглядывались в меня; улыбки загадочны, как и прежде.

«Смотрят и смеются», — подумалось мне. И затем: «Будь моя воля, я спалил бы весь проклятый островок, не оставил бы и камня на камне».

2

Я много думал о Марии. Столько вопросов оставалось без ответа. Родилась ли она с умственной неполноценностью? Или ее сознание все больше меркло с каждым годом, проведенным в заточении на этом острове? Хорошо ли обращался с нею Солано — или же обманывал ее доверие, злоупотребляя позицией попечителя? Было ясно, что она испытывает по отношению к нему самые добрые чувства, но это же классический пример стокгольмского синдрома, верно?

А потом, когда он умер, как Мария выживала здесь в одиночестве? Физически она казалась вполне самостоятельной. Овощи, которые хранились в погребе под хижиной, появились с огорода, разбитого где-то на острове. Значит, она просто питалась плодами своего труда? Но как человек, обнаруживший тело Солано, мог не заметить Марию? Или она сумела спрятаться от него — как и от приплывшей на вызов полиции? Так и пряталась, пока они прочесывали остров? Или они даже не стали этого делать? Видно, уже знали, что Солано жил в одиночестве… Просто упаковали тело в мешок и отряхнули руки?

А почему она решила «остановить» Мигеля, который «делал больно» Люсинде? Принимая во внимание, что Мигеля мы нашли голым, как и Люсинду, я имел все основания подозревать, что он вовсе не «делал ей больно»; они просто занимались любовью.