В общем, да, у нас все ладится. Мы редко говорим о ночи, которую провели на Острове Кукол. С этими воспоминаниями мы оба были бы не прочь расстаться: ужастик, созданный по большей части нами самими, в котором мы позволили своим воображению и страху разгуляться вовсю, замутить наш рассудок. Даже если так, пусть мы не обсуждаем случившееся, но я то и дело перебираю в памяти события той ночи, и тогда может показаться, что все это произошло лишь вчера. Подозреваю, так оно всегда и будет.

На пристани Сочимилько нас ждала полиция. Мы позвонили туда сразу, как только наши телефоны вернулись в зону приема. Пеппера, Елизавету и Розу отвезли в местный полицейский участок, а нас с Хесусом — в больницу. Как только врачи подлатали ножевую рану в моем боку, дверь моей палаты перестала закрываться: следователи шастали туда-сюда, а допросы еще долго не прекращались. Надо сказать, мне пришлось несладко. Эти ребята изо всех сил старались заставить меня согласиться с «альтернативной версией» реальности — с версией Хесуса, — отчего я начал подозревать, что ими командует кто-то, сидящий глубоко в его кармане. Сценарий был такой: обнаружив, что Пита изменяла мне с Нитро, я впал в бешенство от ревности, перерезал Нитро глотку, а Питу застрелил. Следователи заявили мне, что Елизавета, Роза и Пеппер дружно поддержали такую версию событий. Я, со своей стороны, ничуть в них не сомневался, а потому послал хитрых следователей куда подальше. Должен признаться, впрочем, что еще день-два меня беспокоило, а вдруг эта выдумка обернется реальными обвинениями. Но затем о происшествии пронюхали журналисты, и наша ночь на острове сделалась темой для обсуждения всех и каждого в стране. Ни деньги, ни связи Хесуса уже не смогли замести ее под ковер. В результате он был арестован прямо на больничной койке и обвинен в хладнокровном и предумышленном убийстве Нитро, в то время как меня отпустили на все четыре стороны: смерть Питы в итоге посчитали убийством при смягчающих обстоятельствах, поскольку та предотвратила причинение большего вреда невинному человеку, — а именно Елизавете.

На похоронах Питы меня не было. Я хотел пойти, но не мог. Ее родня с друзьями разорвали бы меня на куски. Если верить россказням, которые эти люди начинали плести всякий раз, стоило репортеру подсунуть им микрофон, я был Антихристом, лживым гринго, обманутым любовником и в угаре мести зациклился на одном: запятнать чистую память о Пите и засадить Хесуса в тюрьму за преступление, которого тот не совершал.

Так или иначе, но через несколько дней после похорон Питы я побывал на ее могиле. Тут-то хляби разверзлись, и я смог наконец предаться скорби. Рыдал так, что едва швы не разошлись. Я любил Питу. До какого-то момента, наставшего несколько месяцев тому назад, мы замечательно с нею ладили. Она не была злым человеком, и я не винил ее за предательство в последний момент. Хесус манипулировал ею точно так же, как пытался манипулировать всеми нами.

Ни Пеппера, ни Розу я больше никогда не видел, а вот с Елизаветой мы стали проводить помногу времени вместе. Ее моментально уволили из гувернанток («Ни одно уважаемое семейство не может поддерживать связь с персоной, пользующейся столь дурно обретенной славой», — объяснил ей российский олигарх), и я предложил ей пожить в моем доме… Интимная связь, возникшая между нами в ту ночь на острове, довольно скоро выросла в нечто реальное и прочное. Поначалу, ухаживая за нею, я чувствовал уколы совести. Но твердо сказал себе, что не делаю ничего дурного. Пускай Елизавета с Питой были подругами, Пита уже мертва. Изменить этого я не мог. И не видел причин, по которым память о ней могла встать между нами и разрушить наше счастье.

А другая сторона медали — тот факт, что Елизавета была бывшей девушкой Хесуса? Ну… к черту его.