Кажется, все было ясно. Хотя… как знать?

— Но что с нею станется? — внезапно спросила Елизавета.

— А? — шевельнулся я, вырываясь из раздумий.

— С Марией.

Елизавета сидела подтянув колени к груди и обхватив их обеими руками. Ее макияж растрескался, тушь собралась в комки на ресницах. Волосы торчали во все стороны, словно она сушила их воздуходувкой для опавших листьев. Елизавета уже давно не крутила плечом, и я предполагал, что история со скорпионом вовсе перестала ее беспокоить.

Хотелось бы мне повторить то же в отношении ножевой раны у себя в боку. Та по-прежнему чертовски болела, и во мне зрело подозрение, что мои внутренности все же претерпели какой-то серьезный ущерб. Даже если и так, я был еще жив.

И не собирался ныть по этому поводу.

— С Марией? — переспросил я и пожал плечами.

— Судя по всему, что вы мне рассказали… — проговорил Пеппер, — вряд ли она окажется в тюрьме.

— Надеюсь, что так, — кивнула Роза. — Она показалась мне хорошей.

В отличие от Елизаветы (и меня самого, это уж без сомнений), Пеппер с Розой выглядели вполне презентабельно. Пеппер опять накинул на плечи свой лиловый пиджак; теперь, когда его болезнь отступила, он казался чуть ли не посвежевшим. Он еще жаловался на слабость и усталость, но при взгляде на него никто бы и не подумал, что еще недавно он лежал без сил. Что касается Розы, она была… ну Розой. Сияние и выносливость, свойственные юности. Ее брат мертв, ей самой едва удалось пережить ночь в кромешном аду, но похоже было, только свистни — и она в любой миг вскочит, чтобы забегать, запрыгать, подхватить плоский камень и пустить по воде блинчики…

— Я тоже надеюсь, — согласилась с ней Елизавета. — Но она все же убила двух человек.

— В тюрьму Мария точно не попадет, — сказал я, подразумевая, что, даже будь она признана виновной в двойном убийстве, судебные психиатры почти наверняка объявят ее неспособной участвовать в судебных заседаниях. И добавил для ясности: — Ее уговорят признать себя виновной, но невменяемой. Она доживет свои дни в какой-нибудь лечебнице.

— Кажется, таких приютов уже давно нет, — заметила Елизавета.

— В Мексике еще сохранились, — поправил ее Пеппер. — Для одного из выпусков своей программы я все о них разузнал…

— Вы, ребятки, такие же тупые, как и та тормозная сука.

Мы все как один обернулись и увидели Хесуса, стоящего футах в десяти от причала.

В руке он держал пистолет, который я оставил лежать на кучке нашей поклажи, — и этот пистолет был наставлен точнехонько мне в лоб.

3

Мы поскорее поднялись. Хесус был обнажен по пояс, хмур и насторожен. Он нарезал свою белую деловую сорочку на узкие полосы, которыми забинтовал себе плечо. Его грязные волосы совсем свалялись, некогда модная щетина обещала вскоре превратиться в неопрятную бородку. Он был похож на беженца — бедолагу, которому едва удалось унести ноги из очага вооруженного конфликта в одной из стран третьего мира.

— Значит, ты не покинул остров? — сказал я.

— Чтобы оставшиеся в живых свидетели бросили тень сомнения на мою версию событий?

— А где тогда каноэ? — спросила Елизавета.

— В камышах. Я утопил его на мелководье.

— Если нажмешь на курок, Хесус, — сказал я, то совершишь преднамеренное убийство.