А потом смотрю, хлеб-то — батон. Овальной формы. Как же его кубиками резать?

— Нарежу, — думаю, — полукругами. Полукруг и в руке держать удобнее. Ладонь все-таки больше полукруглая, чем квадратная.

Батон оказался большой, и резал я его долго. За это время успел и кухню оглядеть, и, главное, смотрителей.

На боку у каждого смотрителя висела блестящая железная гроздь, напоминавшая виноградную. Только составляли ее не ягоды, а ключи от клеток. Железная гроздь прибавляла смотрителям веса и в прямом, и в переносном смысле. Ее обладатель мог войти в клетку к лемурам, к лошадям Пржевальского и даже к гориллам.

Все служители были одеты в форменные свитеры с эмблемой зоопарка на груди. Свитеры были бордовые и голубые.

— Красиво-то как, — завидовал я. — Если бы мне предложили свитер, я бы взял голубой.

Но мне и бордового никто не предлагал.

Только один человек в зоопарке не носил свитеров. Видимо, не зря этого человека звали «Шеп», что значит — «рыжий». «Рыжий» обязательно должен чем-нибудь отличаться от других. «Шеп» отличался тем, что носил «джерси». Вместо эмблемы треста, грудь Шепа украшали национальные узоры.

Зато Шеп уважал резиновые сапоги. Он ухаживал за водоплавающими, а при такой работе непромокаемая обувь — первейшая вещь. Необходимо заметить, что Шеп принадлежал к пожилому поколению сотрудников зоопарка. И он давно уже был не рыжим, а седым как лунь.

Как раз, когда я резал батон, Шеп вошел в кормокухню «Мелких млекопитающих». Он всегда сюда заглядывал, когда кормил уток на пруду неподалеку.

— Леди и джентльмены! — крикнул Шеп. — Произошло событие огромной важности!

Ножи застыли над огурцами, яблоки, летящие в таз, повисли в воздухе.

— Меня, наконец, перестало пучить от молока!

Ножи вместо огурцов врезались в разделочные доски. Яблоки пролетели мимо таза и со звоном упали на кафельный пол.

— Х-о! Х-о! Х-о! — смеялся Доминик.

— О-х! О-х! О-х! — отвечала ему Эуленетт.

Не смеялся только Мриген, поскольку его тоже нередко пучило от молока, и он знал, что ничего смешного в этом нет.

— Можно молоко горелыми сухарями заедать, — сказал он. — Тогда не так пучит.

Шеп задумался, накрыв глаза пышными бровями.

— А насколько они должны быть горелыми?

Мриген помолчал, прикидывая, как объяснить это дело поточнее.

— Вы знаете такое дерево — дуб?

— Дуб? Знаю такое дерево. Но какое отношение оно имеет к сухарям?

— Сухари должны быть похожи на дубовую кору.

— А какой же вкус у таких сухарей?

— Какой у них может быть вкус? Как у коры.

Мягкие брови как два перистых облака взлетели вверх, открыв совершенно круглые и притом очень голубые глаза. Но зрачки их оказались обыкновенными, черными.

— Дорогой сэр! Я пожилой человек. Осталось мне немного. И вам не кажется, что бороться за свое здоровье, поедая дубовую кору, в такой ситуации глупо?

— Неужели вы не хотите перейти на тот свет здоровым? — удивился Мриген, который верил в загробную жизнь.

— Нет ничего обиднее, чем умереть здоровым, — ответил Шеп, который в посмертное существование не верил.

Мриген разочарованно покачал головой и вернулся к огурцам.

В этот момент Эуленетт обратила внимание на нарезанные мною батонные полукруги.

— Чересчур большие. Режь помельче.

— А нельзя ли назвать точный размер?

— Дюйм.

— Дюйм? — я растерянно развел руками.