|
оказался даже один иудейского закона!» Далее настоятель подвергает критике научную работу и образ жизни ученых: «Дни они проводят на экскурсиях, ночи — в наблюдениях над своею добычею, а затем до полудня спят». Смело вторгаясь в сферу науки, настоятель заявлял, что сотрудники «никаких новых разновидностей… больше не открывают». Кончал же архимандрит ходатайством перед Синодом о закрытии биостанции «в видах сохранения безмятежного монастырского жития и во избежание соблазна как для братии, так и для приезжающих богомольцев…» Биостанция была закрыта и возобновила работу только в 1926 году одновременно с реорганизацией там биосада и открытием питомника пушных зверей. Впрочем, эти научные учреждения на Соловках просуществовали недолго.
Теперь, насколько я мог заметить, научной работой на Соловках занимаются только местные школьники. Опередив медлительные архангельские власти, они начали собирать в одном из монастырских корпусов материалы по истории Соловков и всякие древности. Туристам тоже приходится пользоваться неизменным гостеприимством здешней школы, чтобы разместиться на ночлег и осмотреть то, что осталось еще от Соловецкого монастыря… На судно я вернулся без опоздания. Толя Копытов с Володей Митрошкиным соорудили за это время на рефрижераторе вторую мачту: без нее Морской регистр не выпускал нас в море. Толя с Митрошкиным что хочешь могут сделать, хоть целый корабль. Митрошкин — маленький, сильный, подвижный, энергии у него на десятерых, куда до него даже огромному Мите. Коротенькие волосы у него стоят дыбом, на щеках и подбородке вечно топорщится колючая щетина, за что кто-то из ребят и прозвал его «морским ежом». Великолепные оба они матросы: и Володя, и добрейший наш боцман Толя Копытов — один у них тяжкий грех, но дело-то они разумеют. И когда после тяжкой недели оба «входят в меридиан», лучше их тогда матросов не найти на всем караване… Пройдя участок Белого моря в кильватере у морского буксира «Матюшенко», мы вошли в устье могучей Северной Двины. Лесовозы, лесовозы — ливанские, шведские, английские, греческие, болгарские, немецкие, норвежские, наши и снова — только в другом порядке. Недаром еще в тридцатые годы журналисты любили называть Архангельск валютной кузницей страны. В Архангельске нам предстояла большая стоянка. Суда могли тронуться в путь не раньше августа, когда очистится от льда пролив Вилькицкого, когда синоптики дадут хороший прогноз, когда придут на рейды Архангельска остальные суда нашего каравана: одни из них еще идут от Ленинграда по Онежскому озеру и ББК, другие пробираются Северо-Двинской системой, Сухоной, Северной Двиной. По Сухоне, например, идут огромные самоходные паромы с Волги, которым вообще не влезть в шлюзы Мариинки. Я вожу пальцем по карте Вологодской области, купленной в Вытегре. Мы с юга на север уже пересекли западную оконечность области — от Череповца до Вытегры. А эти паромы пересекут ее с запада на восток и северо-восток. — Интереснейший у них маршрут, — говорю я и с надеждой смотрю на капитана. — Путешественник ты неисправимый, — посмеивается он, — не понять тебе, что самая плохая стоянка… — Знаю, знаю — «лучше хорошего плавания». И все ж… — Ну так езжай. Возьми отпуск. Догони паромы, с ними можешь пройти Сухону. Обязательно там посмотри Великий Устюг, Сольвычегодск… А к отходу вернешься. Денег ты себе на путешествия заработал. А то хочешь — еще вышлю… Золотой человек капитан Рожков. Бегу в контору. Кадры тоже не чинят никаких препятствий, так что я сегодня же отправляюсь в Череповец.
По перегонных паромов
«В расчете на Волго-Балт». |
