– Чего ты ждешь? – спросил Креветка.

– Слушай, какого цвета глаза у этого парня?

– Зеленого. Чуть темнее моих.

– Я тоже так думал, а сейчас посмотрел, когда мы возвращались сюда, и они вовсе не зеленые.

– А какие же?

– В том‑то и дело, что никакие. Просто дыры в голове.

– Ну, черт возьми, сейчас почти темно, ты просто не разглядел.

– Видел, и клянусь, за его веками ничего не было. Просто дыры.

– Вечерний воздух вреден тебе, парень, – сказал Креветка, покачивая головой. – Входи давай, и поиграем в честную игру «бродяга».

Тил шел по темнеющей дороге, он пошел по крутому переходу с одной спиральной дороги к другой и прошел над большинством окружающих здании. Только центральный дворец был заметно выше дороги. Когда дорога завилась вокруг темной башни, он смотрел на крыши меньших зданий Тилфара.

Внизу город вытянулся к равнинам, а равнины к горам, которые все еще слабо мерцали от радиационного барьера, идущего вдоль зубчатого края. Все это было знакомо Тилу. Ртутный свет вдруг замерцал и выбелил тени на перилах. Подняв глаза, Тил увидел ярдов в двадцати другого рекрута из разведки и узнал в нем лесного стража, который прибыл вместе с ним сегодня днем. Торн увидел его и помахал рукой.

– Как дела?

– Хорошо, – сказал Тил. – Ты тоже решил прогуляться?

Торн кивнул и посмотрел через ограду. Тил остановился рядом с ним и тоже наклонился над перилами. Ветер задирал верх их рукавов и дергал открытые воротники.

– Слушай, – сказал Тил, – как ты делаешь этот фокус с игрой?

– Ты не поймешь.

– Ну да! Думаю, что пойму! Попробуй.

Торн повернулся боком к перилам.

– Если ты действительно хочешь знать, то старайся думать: представь, что ты в Тороне и стоишь на тротуаре. Один из больших грузовиков Гидропоники Кошера идет вниз по улице, и мотор выключается примерно в четверти мили от конца квартала. Что произойдет?

– Покатится по инерции.

– Далеко?

Тил пожал плечами.

– Наверное, это зависит только от того, насколько он тяжел и насколько быстро ехал.

– Правильно. Но если бы ты переходил улицу, ты мог бы судить вполне точно, успеешь ли ты перейти, и даже определить место, где грузовик должен остановиться – как только увидишь, что он замедляет ход.

– Думаю, да.

– Ну, вот, и когда ты это делаешь то подсознательно решаешь задачу, для решения которой математик должен взять бумагу и карандаш, знать точно вес грузовика, скорость, коэффициент уменьшения скорости, трение, и тогда минуты через две он решит. А ты сделал это за полсекунды и с весьма неточной информацией, которую твои чувства успели собрать за долю секунды.

Тил улыбнулся.

– Да, поразительно. Но какое отношение это имеет к игре?

– Прямое. Ты и я рассчитаем и перейдем улицу, а обезьяна будет стоять на углу до тех пор, пока грузовик не остановится намертво, и только тогда перейдет улицу. Конечно, если ты научишь его математике, дашь ему бумагу, он высчитает это за то примерно время, что и всякий другой математик. Но он может просто глянуть на замедляющий ход грузовик и представить себе, где машина остановится.

– И все‑таки, не вполне понимаю...

– Вот: смотри – путь, который вы, люди, точно представляете себе, только глянув на вещи, обезьяны постичь не могут, мы представляем себе вещи с одного взгляда, например, под каким углом и с какой силой бросить монету, чтобы выбить именно те монеты с дальнего конца квадрата слумата, какие мы хотим. Если ты можешь судить о направлении и скорости брошенной монеты, ты представишь себе эластичность игры и игру сил в матрице, и каким образом это сработает в конце.