— Я… мне жаль.

— Итак, один, что не спит… и, в том фургоне, та, что не может проснуться. Я думаю, Коль из Даруджистана, у нас возникнет взаимная нужда. Скоро. У этой женщины и у меня.

— Какая нужда?

— Не знаю. Идем, тут недалеко.

Коль не спеша вложил меч в ножны. Он не мог объяснить, почему делает это: ни один из его вопросов не получил удовлетворительного ответа, и мысль о протекции Худа леденила кожу. Тем не менее он кивнул: — Еще миг, если позволите. Я должен поднять Муриллио.

— А, да. Верно. Я сделал бы это сам, но, увы, не могу выпустить свои мечи из рук. — Воин помолчал. — Корбал Броч увидел меня изнутри. Его слова… тревожат мой ум. Коль из Даруджистана, я думаю, что умер. Так? Я мертв?

— Я не знаю, — ответил дарудж, — но… думаю, что так.

— Говорят, что мертвые не спят.

Коль хорошо знал эту пословицу, впервые вышедшую из храмов Худа. Помнил он и нелепое продолжение: 'а живые не живут'. — Едва ли в этом есть смысл.

— Для меня есть, — ответил воин. — Ибо теперь я знаю, что потерял что-то, о владении чем и не подозревал раньше.

Ум Коля споткнулся на этом заявлении. Он вздохнул: — Я буду дураком, если не поверю вашим словам… У вас есть имя?

— Думаю, что есть. Но я забыл.

— Ну, — сказал Коль, склоняясь над Муриллио и поднимая его, — боюсь, что 'Рыцарь Смерти' не подойдет. — Он выпрямился, крякнув под весом тела. — Вы были гидрафом? Капанцем — хотя допускаю, что этот бронзовый оттенок более подходит…

— Нет, я не был гидрафом. И не капанцем. Думаю, я вовсе не с этого континента. Не знаю, почему я здесь оказался. Не сейчас. Я давно не был здесь. Это воля моего хозяина. Из своего прошлого помню лишь одно.

Коль положил Муриллио на задок фургона. — И что же?

— Однажды я стоял в огне.

Спустя долгое мгновение Коль хрипло вздохнул. — Неприятное воспоминание…

— Была боль. Но я выдержал. Я сражался. Думаю, что так. Кажется, я поклялся защитить жизнь ребенка. Но ребенка больше нет. Похоже… что я не сумел.

— Да, но нам все же нужно имя.

— Может быть, ты сумеешь его придумать, Коль из Даруджистана.

— Обещаю.

— Или, может быть, однажды ко мне вернется память, и с нею мое имя.

И если у Худа есть хоть капля милосердия, этот день никогда не придет, друг. Ибо я думаю, что в твоей жизни не было ничего легкого. И в смерти тоже. А мне кажется, что милосердие у него есть, потому что он унес тебя от всего, что ты знал. Если я не ошибаюсь, судя по чертам лица, не говоря уже о цвете кожи, ты был малазанином.

Итковиан пересек реку на последней барже, уже под россыпью сверкающих как кончики копий звезд. С ним плыли Стонни Менакис, Грантл и двадцать его полосатых сподвижников, а также сотня ривийцев, по большей части стариков, со своими овчарками. Собаки подвывали и рычали друг на дружку, стоя на краях плоского судна, затем постепенно успокоились и улеглись, отбив себе право смотреть на речные воды с планширов.

Овчарки первыми, бешено лая и расплескивая грязь в камышах, сбежали с баржи, едва она причалила к южному берегу. Итковиан был рад их уходу. Рассеянно слушая, как Грантл и Стонни перебрасываются оскорблениями, словно слишком долго живущие вместе супруги, Итковиан взял коня под уздцы, ожидая, когда опустят сходни и без особого интереса следя за стариками — ривийцами, не спеша спрыгивающими вслед за своими псами в растоптанные камыши и прибрежную грязь.