‑ Принц, вы еще пожалеете об этом. Клянусь!

После этих слов он быстрым шагом двинулся к автостоянке вслед за сыном. Кай подволакивал левую ногу, словно она больше не принадлежала его телу.

13

Мать шла по салону, как государственный деятель, приехавший с визитом в другую страну. Я скромно сопровождал ее. Она по очереди поздоровалась с Беатой, Деннисом, Керстин, Бенни и другими стилистами, спросила про Китти, которая еще не вернулась из отпуска, и с любопытством осматривала комнаты. Она еще не была здесь после ремонта. Ей понравились светлые тона в передней части салона, где стригут. Зато пестрые абстрактные картины на штукатурке она назвала жуткими. Поинтересовалась, из какого материала сделан темный паркет, похвалила непринужденную рабочую обстановку и дала совет ‑ поставить на стойку разноцветные вазочки для конфет ‑ мол, надо порадовать глаз броскими цветовыми пятнами.

Словом, она была в своем репертуаре. Наконец, мать села в кресло, ее закутали пелериной. Она болтала ногами и разговаривала со мной. Ее мысли были заняты изготовлением карамели для чая и кофе, а мне хотелось доказать, что я хороший парикмахер. Я обслужил ее по полной программе: краска, стрижка, чай с травами. Впрочем, мать потребовала кофе, «такой, Macchiato», и «Файнэншл таймс», «пожалуйста, на английском». Суперглянцевые журналы она отвергла. Через два часа она покрутится перед зеркалом и заявит, что стрижка опять получилась коротковата, а вот цвет красивый.

После этого я обессилел и улегся на скамье во дворике. В моем желудке комом лежали булочки с печеночным паштетом, которые я купил на рынке Виктуалинмаркт, возвращаясь из Английского сада, и заглотнул на ходу. Из салона доносились смех, щелканье ножниц, завывание фенов. Белые лоскуты завивались на небе в мелкие локоны, но солнце все равно их скоро разгладит. Я закрыл глаза. Вот бы теперь вздремнуть, лежа под деревом, и чтобы тебя кто‑нибудь щекотал травинкой. Я услышал шаги. На стол поставили чашку, на деревянную дощечку упала коробка, кто‑то сел. Щелкнула зажигалка. Я люблю запах загорающегося табака, он напоминает мне о прошлом, о детстве, о супругах Берг, наших служащих, которые курили на кухне. Иногда мне позволялось заплетать фрау Берг косички, крысиные хвостики, с которыми она ходила по кухне, будто хиппи.

‑ Ну‑ка, рассказывай. ‑ Голос принадлежал Беате.

‑ Прямо и не знаю, с чего начать. Ведь произошло так много всего.

‑ Давай по порядку. Глаза можешь не открывать, если тебе так лучше.

Я сосредоточился. Сначала редакция. Я увидел Еву Шварц в ее красивом белом кабинете, в пестром платье, делавшем ее похожей на попугая, в окружении сексуальных «Вамп»‑девиц на множестве обложек, но напуганную грязной сделкой, которую тайком от нее совершила Александра, продавшись концерну «Клермон» и пустив эти деньги на покупку «порше», протезов для Кая, на финансирование вечеринок и других безумных трат. Подумаешь, тоже мне неприятность! Ведь эта сделка могла никогда и не выйти наружу. К тому же «Клермон» был и, вероятно, останется богатым рекламодателем. В то же время Александра, талантливая, увлеченная своей работой редакторша, с ее творческим подходом, была опасной конкуренткой для Евы Шварц и, возможно, метила на ее место. Все это я рассказал Беате.

Она вдохнула полной грудью воздух, потом выдохнула.

‑ Значит, у Евы Шварц все наладилось, ‑ заметила она. ‑ От Александры она избавилась, конкуренток теперь у нее нет, и дело о взяточничестве не выйдет за стены редакции ‑ да и кого оно может теперь интересовать? Это уже вчерашний снег. Она и дальше будет работать с Дюра, не обмолвившись ни словом о той истории. Возможно, он и в самом деле был тем самым любовником.