‑ Мой старик не хочет, чтобы вы там присутствовали. Но я подумал ‑ да пошел он в задницу! Мама хотела бы вас видеть. ‑ Глаза мальчика широко раскрылись, словно он пытался сдержать слезы.

‑ Когда умер мой отец, ‑ сообщил я, ‑ у меня вообще не было слез, я не мог плакать. Было странно. Все вокруг меня рыдали и выли, а у меня ‑ ничего! Ни слезинки. Я думал, может, печаль придет потом, когда‑нибудь, случится срыв или типа того. Но ничего так и не случилось. Уже десять лет, как его похоронили.

‑ Вы что, не любили его?

Я задумался.

‑ Нет, пожалуй, тоже любил. Но наши отношения никогда не были очень тесными. Он всегда соблюдал дистанцию с нами, детьми. А жаль.

‑ Вы скучаете без него?

‑ Не знаю. Об этом я как‑то никогда не думал.

Кай с любопытством разглядывал Алешу, а тот остановился в дверях. В руках он держал спортивную майку, где был изображен стакан молока с подписью: «Wish you were beer» (Жалко, что ты не пиво). Одна подружка подарила ее мне много лет назад, а я совсем про нее забыл.

‑ Алеша русский, ‑ сообщил я Каю и представил их друг другу. Мы смотрели, как Алеша надевал эту майку.

‑ Когда вы заметили, что у вас не та ориентация? ‑ спросил Кай. ‑ Что вы швуль?

‑ Я? Всегда это знал.

Алеша тоже подсел к столу.

‑ Швуль? Странное слово. По‑русски говорят «голубой». Это такой цвет, словно небо.

‑ По‑моему, так гораздо приятней, чем «швуль», ‑ сказал Кай. ‑ Мама как‑то сказала, что, если бы не была такой дурочкой, то выучила бы русский. А мне больше нравится испанский.

‑ Александра и русский язык? Ради тех людей, которые привозят мускус? ‑ спросил я наугад.

‑ Она и про это вам рассказывала? Но ведь это суперсекретное дело, никто не должен был знать.

‑ Она ничего мне не рассказывала, я сам догадался. Как, она в самом деле хотела участвовать в перепродаже мускусного масла?

‑ Гнусного масла.

‑ Мускус выдавливается из желез, что между задними ногами, ‑ сообщил Алеша. ‑ Бедных оленей просто выжимают.

‑ Но самое свинство в том, ‑ добавил Кай, ‑ что убивают также самок и молодняк, хотя у них нет никакого мускуса. Это преступление.

‑ Ты говорил с матерью об этом?

‑ Ясное дело. Мы с Антье показывали ей снимки, описывали все ужасы. Уговаривали, чтобы она не лезла в эту грязь. Бесполезно. При этом я был во всем виноват.

‑ Ты? Виноват? ‑ переспросил Алеша. ‑ Наши сибиряки занимаются этим, чтобы выжить. У них нет работы, нечем кормить семьи. Возможно, они в безвыходном положении. Но ты‑то тут при чем?

‑ Я постоянно требовал денег! Из‑за этого мы часто ругались. Но она все равно делала для меня, что только могла. И почему я ничего не соображал? ‑ У Кая выступили на глазах слезы. ‑ Мы все время ссорились. Постоянно. Даже в тот наш последний вечер.

‑ Когда? В какой вечер?

Кай подул на кофе.

‑ Кай, когда ты с ней поругался?

‑ В тот вечер.

‑ В тот самый, когда ее убили?

‑ Только вы никому не рассказывайте, слышите? Никому! Если бы я знал, что она… я бы тогда… ‑ Кай говорил это прямо в чашку.

‑ Теперь расскажи все спокойно и четко, ‑ приказал я. ‑ Когда точно ты был у нее?

‑ Не знаю, возможно, где‑то полдевятого.

‑ Тебя видел кто‑нибудь?

‑ Не думаю.

‑ А швейцар?

‑ Я всегда вхожу через боковую дверь и поднимаюсь на четвертый этаж по лестнице. Терпеть не могу лифты! Мама специально дала мне ключ от двери.

‑ И ты был у нее в кабинете?

‑ Да.

‑ Расскажи‑ка по порядку.

‑ Там нечего особенно и рассказывать. Я хотел взять у нее денег. Она отказалась их дать. На ее столе опять лежало письмо от тех, кто привозит мускус.