В тот день Паппи спровадил ее. У него не было времени на подобные глупости. Он не строил иллюзий насчет того, будто девица, воспитанная и обученная по всем стандартам просперианского общества, избалованное чадо богатеньких родителей, сумеет понять ценность того, что он делает; что его картины пробудят в ней какие-нибудь мысли. Он пишет картины не для кого-то, а для себя. Мир может думать об этом что угодно – ему все равно. Девчонка, которой некуда девать деньги. Да что она вообще знает о жизни?

Через неделю Тия приехала снова, и он опять спровадил ее. И на третий раз тоже. На четвертый он сдался. Она явно не собиралась оставлять его в покое; лучше поскорее покончить с этим. (Паппи не хотел признаваться сам себе, что ждал ее приездов. Клэр тоже ждала и иногда присаживалась вместе с ними на дворовую скамейку.) Он повел Тию в мастерскую. Та увидела пустые стены (все картины он убрал заранее). Паппи уселся за мольберт.

– Ну и что ты думаешь? – спросил он.

– О чем?

– О картине, разумеется.

– Но на холсте нет ни одного мазка.

Тия говорила правду. Холст был пустым.

– Кое-что есть. – Паппи указал на дальний конец комнаты. – Там стоит стул. Видишь?

– Откуда вы об этом узнали?

– Стул всегда там стоит. Тащи его сюда. – (Тия послушно принесла его и поставила позади мольберта.) – Что стоишь? Садись.

Кажется, она угадывала его намерения. После нескольких встреч у Паппи сложилось более четкое представление о ней. Любопытная, не лишена скептицизма, быстро соображает. Привыкла все раскладывать по полочкам. И этих полочек внутри ее не счесть. Большие, средние, маленькие.

– Я должна сидеть неподвижно?

– Это не обязательно, но со стула не слезай. И не подглядывай.

– И долго мне сидеть?

– Вопросы, вопросы, – проворчал он.

Так они провели остаток этого дня и два следующих. Текли часы, но Тию это не тяготило. Ей не требовалось принуждать себя к сидению на месте. Она не испытывала неловкости. Оба словно заключили дружеское соглашение: «Ты будешь сидеть, я буду писать картину, а потом посмотрим, что получилось». Тия ни разу не заикнулась о том, как это нелепо – позировать слепому художнику, и не попросила разрешения взглянуть на холст. И ничего не сказала о странной манере его работы. Паппи надолго замирал над холстом, не касаясь его кистью, а когда вновь принимался за дело, широкие мазки ложились произвольно, словно он красил стену. Тия стойко молчала.

– И как успехи? – как-то раз во время обеда спросила Клэр.

Вопрос был задан в присутствии всех, кто находился за столом, включая новую девушку, назвавшуюся Джесс.

– Работаю, – коротко ответил Паппи, зачерпывая суп. – Пробую кое-что новое.

– Меня ты никогда не просил позировать, – сказала Клэр.

Паппи улыбнулся так, чтобы видели все:

– А мне этого не требовалось. Я и так отлично тебя понимаю.

– Ты излишне самоуверен, – усмехнулась Клэр.

Картину он закончил на следующий день, уже под вечер. Сунул кисть в банку, отложил палитру. От утомления кружилась голова. Ему казалось, будто он три дня подряд стоял в спокойном центре бурлящего шторма. Выждав немного, он спросил Тию:

– Хочешь посмотреть?

Он услышал скрип стула. Тия подошла и встала рядом:

– Это я?

Ее голос звучал неуверенно.

– А кто же еще?

Слои темных и светлых тонов.