– Это ты, – сказал Паппи. – Здесь все твое настоящее, все, что случилось с тобой в прошлом, и все, что произойдет в будущем.

Тия молчала. Паппи ждал. Она стояла не шелохнувшись, но он чувствовал, как струятся волны ее энергии. Прошло еще какое-то время, и вдруг Тия вздохнула и сдавленно застонала.

– Это я, – прошептала она. – Это я, это я…

Она бросилась к Паппи на шею и заплакала.

Тия стала частью его жизни. Не так, как бывает со взрослой дочерью, вдруг разыскавшей отца, хотя «родительское» начало тоже присутствовало. Может, это больше напоминало отношения престарелого дядюшки и любимой племянницы? На все вопросы Паппи отвечал кратко: они понимают друг друга на глубинном уровне, без всяких умствований. Две родственные души, случайно столкнувшиеся в этом мире.

Она смотрела, как работает Паппи. Это позволялось только ей; всех остальных Паппи бесцеремонно выгонял из мастерской. Его очень занимало то, что она никогда не просила разрешить ей поработать с кистью и красками и отказывалась брать уроки живописи, которые он предлагал. Но постепенно Тия перестала быть наблюдательницей и стала высказывать свои соображения, а иногда и критические замечания. Она могла сказать: «Этот оттенок красного слишком яростный», или «Не понимаю, почему ты застрял в этом углу», или «Ты сегодня выдохся. Пожалуй, стоит сделать перерыв». В ее словах не было безапелляционности; она говорила то, что видела, констатировала факты. Очень часто Тия оказывалась права, а если даже нет, ее слова заставляли Паппи глубже задумываться о своем творчестве. Образно говоря, смотреть на свои картины другими глазами.

И конечно же, где-то рядом всегда была Матерь. Наблюдательность, живой ум, постоянная потребность узнавать новое и проникать вглубь жизни делали Тию настоящим самородком и… опасностью для всех, кто окружал Паппи. Тия видела, что в доме постоянно появляются незнакомые люди, в кухне о чем-то шепчутся, а при ее появлении умолкают. Девушка понимала, что ее посвящают далеко не во все.

Настало время, когда ее положение «часто приходящей гостьи» стало тяготить хозяев, и они решили сказать обо всем напрямую. Разговор происходил в кухне. Кроме Паппи, там были Квинн, Джесс, окончательно влившаяся в сообщество, и, естественно, Матерь, которая поставила Тию перед жестким выбором: покинуть этот дом и больше никогда не возвращаться – или стать одной из них.

После слов Матери наступила тишина. Паппи знал, что сейчас под столом чьи-то пальцы сжимают рукоятку ножа.

– Спасибо, что сказали. – Голос Тии звучал тихо, но твердо. Она обращалась ко всем. – Правда, я давно догадывалась. – (От нее ждали заключительных слов.) – Какую работу вы мне поручите?

Потом она перестала приезжать. Паппи скучал по ней. Ей на два года запретили появляться на Аннексе. Таковы были правила, установленные Матерью. Тие предстояло все глубже врастать в просперианскую жизнь, пока она не сможет стать полезной для них. Прошло два года. Тия не возвращалась. Матерь ничего не рассказывала ему о ее жизни. Она выполняет порученную работу; это все, что должен знать Паппи.

На четвертый год, в один из дней, Паппи, как всегда, работал в мастерской и вдруг ощутил присутствие Тии. Он почувствовал ее так остро, словно переместился назад во времени.