Но самой Кэли в малой гостиной нет.

Экран гаснет, из динамиков телевизора слышится шум и механический голос произносит: «Если вы слышите эти звуки, немедленно спускайтесь в укрытие. Если вы слышите эти звуки, немедленно спускайтесь в укрытие».

– Проктор!

Вниз сбегает Элиза.

– Где Кэли? – спрашиваю я жену.

– Не знаю!

– Ты заглядывала в ее комнату?

– Ее там нет!

Мы носимся по дому и кричим: «Малыш, где ты? Кэли, отзовись!» Мое сердце ушло в пятки. Ветер снова и снова ударяет в стены дома. От солнечной утренней идиллии не осталось и следа; за окнами совсем темно. Я слышу, как что-то трещит, ломается и рвется. Я возвращаюсь в большую гостиную. Через другую дверь туда вбегает Элиза.

– Куда она подевалась? – кричит Элиза. – Она должна быть здесь!

И тогда я вижу. Я вижу, и мне кажется, что время остановилось. В каком-то смысле так оно и есть. Отныне моя жизнь будет делиться на две совершенно разные эпохи – «до» и «после». Разделительной чертой стал момент, когда я заметил, что защелка двери, ведущей в патио, открыта. Я отчетливо помню: сам я защелку не открывал. Я вступаю в чистилище, бесконечное и одновременно существующее лишь в этот миг; часть меня останется в нем навсегда.

Я распахиваю дверь и выбегаю навстречу разбушевавшейся стихии. Телескоп – вот виновник случившегося. Волшебный телескоп дяди Малкольма, очаровавший вчера гостей. Кэли надоели мультики. Родители спят. Защелка двери снабжена фиксатором, но во вчерашней суматохе никому и в голову не пришло поставить его в рабочее положение. Кэли потрогала дверь, обнаружила, что та не заперта, и решила выйти наружу. Конечно, когда светит солнце, звезды прячутся, но в удивительную трубу дяди Малкольма они наверняка видны. Если заглянуть туда, она снова увидит, как вчера, голубую капельку росы, потрясающе красивую.

– Кэли! – заорал я, перекрывая вой ветра. Потом снова: – Кэли!

В воздухе носятся прутики, листья, камешки, ударяя меня по лицу, рукам и ногам, словно мелкая дробь. Облака густеют и темнеют, сбиваясь в бурлящую черную массу. Эти бури – настоящий бич планеты, уничтожающий все на своем пути. Они валят леса, поворачивают реки, рушат дома, ровняют с землей целые города. Они способны сорвать крышу со всего мира. Они – злобное отродье климатического хаоса, возникшего по вине людей. И сейчас я лезу в самую пасть бури, выкрикивая имя дочери.

Темная фигура на дне бассейна.

Я подбегаю, набираю побольше воздуха и ныряю. Меня окружает тишина. Буря осталась на поверхности, а здесь тихо и спокойно. И холодно. Холод бьет по мне, как электрический ток. Он вот-вот скует мне сердце. Кажется, будто я нырнул в арктическое море, где плавают льдины. Кэли лежит в самой глубокой части бассейна, переместившись сюда под действием силы тяготения и напора слива. Розовая ткань ночной рубашонки колышется вокруг нее, словно колокол медузы. Мысль о том, что я появился слишком поздно, не имеет права на существование, равно как и то обстоятельство, что я полчаса мыл посуду, а в это время моя четырехлетняя дочь тонула. Я подхватываю Кэли на руки, отталкиваюсь от дна и всплываю. Элиза ждет меня у края мелкой части бассейна. Над нами с шипением сверкает молния, завывает ветер, воздух раскалывается от раскатов грома. В воздухе пролетают странные предметы: ветка дерева, пластиковый стул. Я выбираюсь из воды, поднимая дочь на вытянутых руках. Мне вспоминается ночь, когда она родилась. Элиза, утомленная родами, заснула. Я снял рубашку, улегся на койку (медсестра приставила ее к кровати Элизы, чтобы первую в жизни Кэли ночь мы провели вместе) и прижал новорожденную к себе. Кожа к коже. Я читал об этом в какой-то книге.