Видеозапись повергла меня в печаль. Перед нами были неопровержимые доказательства существования разумной жизни на других планетах, но мы прилетели сюда слишком поздно.

– Если хотите, могу поделиться своей теорией, – сказал Квинн. – Хотите? – упавшим голосом спросил он.

Наше молчание он принял за согласие.

– Отмечу кое-что, – сказал он, кивая в сторону экрана. – Первое. Присмотритесь к эпицентру катастрофы. Что вы видите?

Я последовал его совету и заметил блюдцеобразное понижение.

– Ударный кратер?

– Или воронка от взрыва. Одиночный можно было бы списать на удар крупного метеорита. Но такие кратеры обнаружены во всех тридцати шести местах. Некоторые значительно крупнее этого. И второе: радиоактивный фон. Ничего особо опасного нет, однако уровень превышает расчетный. В среднем он равен полутора миллиремам в час. В горячих точках вроде этой достигает трех.

– Получается, на Кэлусе случилась ядерная война.

– На Земле тоже была ядерная эпоха. Я до сих пор удивляюсь, как мы тогда не уничтожили разумную жизнь на планете. Возможно, кэлусианцы оказались не столь удачливы.

– Значит, эти ледники…

– Последствия ядерной зимы. После взрывов в воздух поднимаются горы мусора и пыли. Они преграждают доступ солнечному свету. Возникает климатическая обратная связь. Поверхность планеты становится все холоднее и холоднее, пока все живое не вымирает от голода. По состоянию морен могу сказать, что лед только начинает отступать.

– Ты говоришь, что кэлусианцы сами уничтожили свою планету. Совсем как мы.

Квинн кивнул:

– Иными средствами, но уничтожили. И у них это получилось быстрее, чем у нас.

Какое-то время мы сидели молча.

– Дроны выбрали место для устройства поселения? – спросил я.

– Пока нет.

– Тогда надо снова отправить их на разведку.

– У них иссякла энергия.

– Почему это? Разве они не возвращались на станции для зарядки?

– Все станции тоже перестали функционировать.

Услышанное показалось мне бессмыслицей.

– Все станции? Как такое может быть?

– Оказывается, может. – В голосе Квинна появилась несвойственная ему осторожность. – Я прихожу к такому выводу. Похоже, мы достигли орбиты Кэлуса не сегодня и не вчера. Мы находимся здесь уже какое-то время.

У меня все сжалось внутри.

– О каком отрезке времени идет речь?

Квинн глубоко вздохнул:

– Сто тридцать семь лет и двести девяносто девять дней.

Это сделал не кто иной, как Уоррен.

Уоррен Сингх, главный врач, в обязанность которого входило пробудиться первым, чтобы удостовериться в здоровье и безопасности руководителей экспедиции, а затем следить за нашей дезинтеграцией. Все это он сделал.

А потом, через семьдесят девять часов, оставил нас в том состоянии, в каком мы находились, и вернулся в сон.

Я думаю о том, как провел Уоррен те три с половиной дня. Представляю, до чего одиноко ему было, каким растерянным и неуверенным ощущал он себя, когда его вытолкнуло из райского сна в унылую белую реальность громадного корабля, повисшего на орбите заледенелой планеты. Я знал Уоррена много лет и считал его своим близким другом. В реальном мире он был почти таким же, как и во вселенной снов: уверенным, обаятельным, легким в общении, большим жизнелюбом. Может, он бродил по коридорам «Ораниоса», кляня судьбу? Смотрел на ледяной шар и проклинал само имя планеты – Кэлус? Если и так, был ли я вправе его осуждать? Ведь доктору Уоррену Сингху идеально подходил мир Просперы: умеренно жаркие дни и прохладные тропические ночи, беззаботное общество и нескончаемые развлечения.