В мире снов мы познакомились на вечеринке. В реальной жизни – тоже, только местом встречи был не помпезный зал, где проходил официальный прием, а дом нашего общего друга, пригласившего меня и Элизу на обед. Нас усадили рядом. Я тогда только начал сотрудничать с корпорацией «Проспера» и работал в Беркли, где располагался их исследовательский центр. Элиза вернулась домой после стажировки в Стэнфорде, где специализировалась в области нейрофизиологии. Предметом нашего разговора стали сны, но не в их обычном, обывательском толковании. Мы говорили о психологических механизмах, которые переводят мысли людей в символы, создавая пространство снов. (Меня мучили кошмарные сны, предвестники катастроф, о которых знал только я: все мои попытки сообщить об этом людям вызывали недоверие и насмешки. Элизе часто снилось, что она осталась одна в открытом море, хотя это не страшило ее.) Когда обед закончился, мы перешли в гостиную, уселись на диван и продолжили разговор, затянувшийся далеко за полночь. Мы были так поглощены беседой, что даже не заметили, как остальные гости разъехались, а хозяин отправился спать. Эту историю мы и наши друзья потом рассказывали несколько лет. Признаюсь, я был пленен умом Элизы, ее рассудительностью, чувством юмора и добротой. В ней горел неукротимый огонь; такой жизненной силы я не встречал ни в одном человеке. Словом, она меня околдовала, и я в тот же вечер начал мысленно строить наше совместное будущее, желая, чтобы оно никогда не кончалось.

Думал я и о той Элизе, какой она стала после смерти Кэли. Об Элизе тех ужасных месяцев, сложившихся в ужасный год; Элизе скорбящей, молчаливой и безутешной, погрузившейся в себя так глубоко, что все мои попытки пробиться к ней потерпели неудачу. О той Элизе, которая ушла и не вернулась, оставив меня одного.

После бури мы немедленно выехали из своего дома. Жить там, где погибла наша дочь, каждый день видеть ее призрак – сама мысль об этом была невыносимой. Вначале мы поселились в отеле, а когда выяснилось, что гостиничный номер слишком тесен для двух сокрушенных душ, Каллиста и Джулиан предложили свой гостевой дом, чудом уцелевший во время бури. (Мир уже стоял на грани катастрофы, но такие, как Каллиста и Джулиан, были настолько богаты и влиятельны, что могли отгородиться от всех потрясений. Точнее, отсрочить катастрофу.) Гостевой дом оказался достаточно просторным, и мы порой целыми днями не попадались на глаза друг другу. Окна выходили в роскошный сад, доведенный до совершенства. (Слава богу, там не было бассейна.) Элиза часами бродила по безупречным дорожкам, среди живых изгородей, умопомрачительно красивых кустов с розами и цветущих деревьев, ветви которых клонились вниз, источая аромат. Из окна ее фигура казалась почти неосязаемой, словно тело из-за огромного горя превратилось в облачко атомов. Она не могла смотреть в мою сторону и, казалось, вовсе не замечала меня. Она ни разу не заговорила о Кэли и даже не произнесла ее имени. Я часами наблюдал за ней из окон и думал: «Где ты? Куда ты ушла? Только скажи, где ты сейчас, и я отправлюсь туда же».

Горе раздавило и меня, но я повел себя иначе: с головой погрузился в работу, завершая последние приготовления к отлету. Теперь, когда стало ясно, что дочь не отправится вместе с нами, моя одержимость усилилась, а вместе с ней – и предчувствие беды. Как оказалось, не случайно: вскоре несчастья стали обрушиваться на мир одно за другим, без перерыва. Человечество бесцеремонно поставили перед фактом, вручив последнее уведомление о выселении, так что величайшим умам эпохи не хватило времени на размышления о гибели цивилизации. Информационная суперструктура, связывавшая Пеорию с Палау и Бойсе с Бангкоком, в одночасье прекратила свое существование. Мировая экономика, снабжение продовольствием, энергетика, транспорт, финансовая система и все, что условно можно назвать правительством, быстро исчезали.