|
Он, как никто Другой, владеет ситуацией. Так вот генерал не со мневается в том, что немцы будут разбиты, и не хочет лететь вместе с ними в тартарары. Гранелли осведомлен о том, что мне известны его планы. Я представляю для него определенную угрозу, поскольку могу вслух заявить о своих опасениях. Поэтому он дважды собирался меня уничтожить, хотя в последний момент менял решение. Логика событий подсказывает, что обязательно будет и третья попытка. Мне надо поскорей убраться, пока Киприано или кто‑нибудь другой не появился здесь, конечно под видом лояльного союзника, и не поспособствовал несчастному случаю. Но главное – я хочу опередить Гранелли и обезвредить его шпиона до того, как он начнет действовать.
– Шпиона? – Харрисон изумленно потряс головой. – Вы говорите загадками, Петер. – У моей загадки по‑детски простая разгадка. Если немцы проиграют войну, кто разделит с ними горечь поражения? – Ага! – воскликнул Харрисон. – Именно «ага», как вы выразились. Все, кто воевал на стороне Германии, включая и нас, четников. Будь вы на месте Гранелли, с его профессиональным навыком трезво смотреть в будущее, к какой из югославских противоборствующих сторон примкнули бы? – Мой Бог! – вскричал слегка ошарашенный Харрисон и оглядел собеседников. Все, в том числе и Ранкович с Метровичем, выглядели если не ошеломленными, то задумавшимися. – Ваши слова должны означать, что этот Гранелли и его майор Киприано работают рука об руку с партизанами? Этот Киприано – искусный двойной агент? Петерсен вздохнул, потер рукой подбородок, кинул взгляд на Харрисона, долил в стакан немного вина и ничего не ответил. После столь неожиданного вывода хозяина дома беседа сама собой потухла. Харрисон и оба офицера‑четника остались погруженными в раздумья. Зарина и Лоррейн всем своим видом показывали, что их неприязнь к Петерсену не только не исчезла, а вспыхнула с новой силой. Алекс и Михаэль, как обычно, молчали. На этот раз к ним присоединились даже такие признанные «мастера разговорного жанра», как Джакомо и Джордже... Радиорубку Петерсена по комфорту и роскоши было невозможно сравнить с резиденцией Харрисона. Хижина была тоже достаточно велика, но всю ее обстановку составляли три кровати, три стула и небольшой кухонный шкафчик. Крохотная каморка, где стоял радиопередатчик, отделялась от комнаты занавеской. – Я опечален и взволнован, – сказал Джордже, – глубоко взволнован. – Он налил в большую кружку вина и разом отхлебнул половину, видимо, для того, чтобы показать всю глубину своего волнения. – Нет, «опечален» все же более подходящее слово. Осознать, что чья‑то жизнь потерпела крах, – слишком горькая пилюля, чтобы проглотить ее, не запивая. Урон, который наносится достоинству и самолюбию, невозможно восполнить. То, что вы сказали, Петер, меня потрясло. – Понимаю, – посочувствовал Петерсен. – Я ощутил то же самое... Джордже как будто не слышал его. – Вы не забыли те дни, когда были моим студентом в Белграде? – Кто это может забыть? Как можно забыть колючие университетские тернии? Этот опыт останется на всю жизнь. – Помните правила, те вечные постулаты, которые я всегда проповедовал? Благородство, честность, искренность, чистота помыслов, открытость серда – они прямо противоположны хитрости и лжи. Помните, как мы шли сквозь тьму этого мира, освещая себе дорогу пламенем истины? – Да, Джордже. – Я конченный человек. – Простите, Джордже.
Глава 7
...Их было шестеро, и у всех свирепые физиономии. Характерами они обладали явно тоже не ангельскими. Все шестеро до странного походили друг на друга: выше среднего роста, поджарые, широкоплечие, одетые совершенно одинаково – брюки военного покроя, заправленные в высокие альпийские сапоги, теплые куртки цвета «хаки» без каких‑либо знаков различия и такого же защитного цвета кепи. |
