Макс начал насвистывать. У каждого своя судьба. Вот ему, Максу, предначертано до сорока семи лет странствовать по свету без цели… Он оделся и вышел на улицу. Лучше пускаться на безумные авантюры, чем сидеть в Гайд-парке на скамейке и беседовать с каким-нибудь старым миссионером…

Нашел на Краковском Предместье кафе, позавтракал и пешком отправился на Крохмальную. Он уже знал дорогу, не первый раз шел по этим улицам, даже их запахи теперь были ему знакомы. На Крохмальной он оказался ровно в полдень.

Макс поднялся к раввину, открыл дверь и сразу увидел Циреле — бледную, как после долгой болезни, но наряженную в белую блузку и светло-зеленую юбку. Девушка сидела на кровати и штопала чулок, натянув его на чашку. За столом жена раввина перебирала горох.

Еще поднимаясь по лестнице, Макс неожиданно для себя застеснялся, как молодой парень, будто он только что приехал из Рашкова и идет к невесте на смотрины. Но он собрался с духом и преодолел смущение. У него есть деньги и аргентинский паспорт с кучей виз, в кармане жилета — золотые часы. Еще и револьвер припрятан в багаже.

— Бог в помощь, ребецн, Бог в помощь, Циреле. Святой человек дома?

Циреле бросила на него испуганный взгляд. Ребецн повернула к Максу узкое лицо, посмотрела одновременно с досадой и любопытством. Поджала губы, на переносице появилась морщинка.

— В той комнате.

Макс понимал, что надо сказать женщинам еще что-нибудь, но что? Он никогда за словом в карман не лез, а вот сейчас ничего не смог придумать. Вошел к раввину. Точь-в-точь как в прошлый раз, позавчера, святой человек, в ермолке и репсовом кафтане, что-то писал на клочке бумаги, стоя за конторкой. Но сегодня раввин его узнал:

— Добро пожаловать!

— Ребе!..

— Садитесь, садитесь. Вот сюда.

И сам сел за стол.

Макс посмотрел на книжные полки, ковчег со свитком Торы, занавешенный пологом, львов, скрижали с десятью заповедями и опять почувствовал робость и благоговение, как позавчера. «Существует ли большая честь, чем стать зятем вот этого ребе? — спросил он себя. — На руках буду ее носить… Целовать, как мезузу…»

Здесь, в этой комнате, царил покой, которого Макс не ощущал ни в одной стране, ни в одном городе. Даже в парижских, берлинских и лондонских музеях, где Максу довелось побывать. Везде суета, спешка, конкуренция, враждебность. А здесь — тишина, умиротворенность, спокойствие. Голубые глаза раввина лучатся неземной добротой. Солнечные зайчики играют на золотистых обоях, на столешнице, на книжных корешках. Легкий аромат чая, лимона и благовоний.

— Реб Мордхе, я все обсудил с домашними, — заговорил раввин. — Скажу прямо: мы с супругой предпочли бы отдать дочь за молодого человека, сведущего в Торе. Но это трудно. Я не могу дать приданого. И дочь у меня девушка немного светская, современная. А что поделаешь? Город у нас большой, тут всякого наслушаться можно. Газеты читают. Другое поколение — другие обычаи. На небесах, конечно, знают, что тут творится. Короче, мы согласны, но при условии, что вы отпустите бороду, борода — это образ Божий. И пообещаете, что не будете, Боже упаси, нарушать субботу, будете есть кошерное и соблюдать все законы Торы. Если не знаете какого-то закона, у меня есть книжка на идише, там все написано так, что любой разберется. Автор — сват моего тестя, реб Иешая Рахевер. Для многих доброе дело сделал тем, что ее написал. Не все знают святой язык, но главное, чтобы вели себя как подобает евреям. И, конечно, мы хотели бы, чтобы вы жили здесь. Она ведь у нас единственная дочь, не хотим, чтобы она уехала в другую страну.