Как выяснилось чуть погодя – ничего этого мне не по¬надобилось. Невысокий, особенно по сравнению с хоро¬мами самого Ивана Михайловича, терем князей Долгору¬ких оказался пуст. То есть не совсем пуст – дворня была, но вышедший к нам холоп бойко отрапортовал, что князь занемог, а потому принять не может, ибо только что впер¬вые за два дня уснул, но болезнь так тяжела, что опасаются самого худшего.

На все последующие расспросы Висковатого – что там у него, сип в кадык, типун на язык али чирей во весь бок,– холоп отвечал уже не так четко, не сказав ничего вразуми-тельного ни о самой болезни, ни о ее симптомах, терялся, путался в словах, то и дело начиная креститься, к месту и не к месту многозначительно повторяя одну лишь фразу:

– Плох князь батюшка, совсем плох.

– Что ж, и матушка княгиня подле него? – нетерпе¬ливо спросил Висковатый со странной усмешкой на лице.

– Неотлучно,– торопливо подтвердил холоп.

– Тогда... не будем беспокоить попусту,– угрюмо про¬изнес дьяк, и мы... отправились восвояси, даже не зайдя в дом.

Вот так, даже не начавшись, закончилось мое долго¬жданное свидание. И главное, что ничего нельзя изменить или как то исправить. Не тот случай.

Если бы мне в тот момент безнадежного уныния кто то сказал, уподобившись Христу, что не успеет пропеть пе¬тух, как я буду радоваться несостоявшейся встрече, я бы, невзирая на всю покладистость, залепил ему в морду. Че¬стное слово. А пусть не издевается.

Меж тем так оно и произошло.

–  Плохой из меня сват,– все так же криво усмехаясь, заметил на обратном пути Висковатый.– Седмицей назад бы заехать, так он бы с хлебом солью выскочил, а теперь, вишь ты, занемог,– протянул он презрительно,– Ми¬лости просим мимо ворот щей хлебать. Мимо нашего двора дорога столбова. Пришел не зван, поди ж не гнан! – И добавил: – Чует, друг ситный, решетом не прогрохан.

Я промолчал. Непонятного было много, и особенно интересно, что именно «чует» хозяин дома. В другое время я не преминул бы обо всем спросить, но сорвавшееся сви¬дание так меня обескуражило, что говорить ни о чем не хотелось.

Дьяк время от времени искоса поглядывал на меня и, наконец не выдержав, посоветовал:

– Да плюнь ты на эту девку. Была бы стать, дородство, а так даже диву даюсь – и что ты там нашел? Я вот ныне посмотрел еще раз – да ничегошеньки в ней нет. Конеч¬но, может, с годами она и войдет в полную бабью силу, но и тут бабка надвое нагадала – если в княгиню Агафью уродилась, то так и останется лядагцей. А веснушки эти на лике и вовсе зрить соромно. К чему тебе конопатая женка?

Я недоумевающе уставился на него. Какие веснушки? У моей Маши веснушки? Да у нее личико чистенькое, как капля росы поутру! И потом, когда это он ее успел увидеть, если мы приехали вместе и со двора ни ногой? Разве что в окошке, но через него дьяк навряд ли смог бы разглядеть худобу, конопушки на лице и прочее. А Висковатый не унимался, продолжая хаять мою ненаглядную:

–  Ежели хошь знать, так она из тех пяти хужее всех на лик. Одежа, пускай, побогаче, и летник лазоревый ей личит, но коль прочих принарядить, так они краше ее будут, даром что девки дворовые.

Я нахмурился. Стайку любопытных девчонок, стоящих возле угла терема и жадно глядящих на нашу нарядную ка¬валькаду, я тоже приметил, но при чем тут Маша? Там то-лько одни соплюхи и были. Самой старшей от силы лет пятнадцать, но уж никак не больше. А той, что стояла по¬средине в лазоревом летнике, вообще четырнадцать, пус¬кай с хвостиком.

–  Среди них княжны Марии не было,– твердо произ¬нес я,– Ты ничего не спутал, Иван Михайлович?

Он даже поперхнулся от моей наглости. Да я бы и сам в иное время так не сказал – постарался бы выразиться как нибудь поделикатнее да и поуважительнее.