Толпа холопов, сгрудившаяся во дворе, встретила нас не просто радостно, а, можно сказать, ликующе. Иные от избытка чувств принялись подбрасывать в воздух шапки. Причина выяснилась скоро. Почти сразу после нашего отъезда пронесся нелепый слух, будто Иван Михайлович поехал на свидание к царю, а тот повелел его схватить, за¬ковать в железа и бросить в мрачную темницу... поближе к брату Третьяку.

Только теперь я понял, отчего дьяк ходил последние пару дней как в воду опущенный. Ну конечно, у меня же свидание, я к невесте собираюсь, ах ах. Какие могут быть мысли о застенках с таким настроением. Теперь понятно, почему Ицхак вписал в доход нашей аферы четыре тыся¬чи – сюда вошли и пятьсот рублей Третьяка.

–  Прав ты был, синьор Константино, когда сказывал, будто за меня может пострадать кто то из братьев,– тяже¬ло роняя слова, сказал Висковатый, пригласив меня вече¬ром в свою укромную светелку,– Не думал я, что за мою верную службу так вот нагадят. А главное – за что?! – простонал он и жадно припал к кубку.

Между прочим, не первому, а судя по его мутным гла¬зам с выступившими на белках кроваво красными про¬жилками, и не второму.

Вообще то Иван Михайлович, как я успел заметить, вел весьма трезвый образ жизни. Даже я по сравнению с ним конченый алкаш. Той же медовухи он позволял себе не больше кубка, да и то если денек выдался гнусный, а так перебивался кваском либо сбитнем.

Сегодня же ему явно хотелось напиться, причем не просто, но нажраться. В хлам и вдрызг. Я не отставал, имея столь же уважительную причину. Но если мне жало¬ваться было не на кого – разве что на судьбу, а это глупо и потому оставалось помалкивать, то у Висковатого винов¬ник имелся, и дьяк подробно пересказывал мне то, что произошло за последние дни в палатах у Иоанна Грозно¬го. Так что через полчаса час я мог составить для себя хотя бы приблизительную картину событий.

Началось все с торжественной встречи датского прин¬ца Магнуса, которого царь по рекомендации Висковатого еще год назад выбрал в правители буферного Ливонского королевства. Хотя нет, если быть точным, то чуть позже, с праздничного пира по случаю его приезда.

В отличие от своего главного советника, царь выпить не дурак. И крепок, зараза. На одной из стадий алкоголиз¬ма человек может выпить очень много и при этом не опья¬неть. Кое кто этим даже похваляется, не зная, что скоро грядет следующая, когда ему хватит и ста граммов. Но даже на стадии относительной нечувствительности к спиртному есть грань, которую преступать чревато, пото¬му что человек начнет нести пьяный вздор, ну а потом, как водится... Есть у нас на Руси такая национальная тради¬ция, когда будущую подушку подают на блюде в виде са¬лата. Если кто думает, что в шестнадцатом веке было не¬сколько иначе, то он ошибается. Разве что вместо нынеш¬него оливье тогдашние пьяницы использовали квашеную капусту, вот и все.

Иоанн Васильевич до сладкого сна в салате с капустой не докатился, но нес такую галиматью, что у тех, кто был немного потрезвее, вяли уши. Деваться сановникам было некуда, так что они хоть и кривились, но натужные улыбки из себя выдавливали. Оно и понятно – жить то хочется.

Висковатый, будучи одним из самых трезвых, молчал долго. Но когда царь в пьяном угаре треснул кулаком по столу и заявил Магнусу, как о деле решенном: «Ваша свет¬лость, когда меня не станет, будет моим наследником и господарем моей страны, кою я ему пожалую», а потом в очередной раз в избытке чувств облобызал слюнявыми гу¬бами датского принца, который – и то хорошо – был еще пьянее Иоанна, дьяк не выдержал и сделал Грозному за¬мечание.

Нет, произнес он все очень тихо, весьма вежливо и так, чтобы не услышала ни одна живая душа, не говоря уж об иностранных дипломатах, но царю хватило и этого.

– Вот едва он на меня глянул, как я тут же твои словеса и вспомнил,– медленно продолжал рассказывать Виско¬ватый, то и дело прикладываясь к четвертому кубку (я счи-таю только те, что он выпил в моем присутствии).