А к вечеру следующего дня все погрузилось в тревож¬ное затишье – дьяк не вернулся.

Вроде бы все выглядело вполне естественно. Любимая царем Александрова слобода от столицы расположена до¬статочно далеко, так что о возврате в тот же день нечего и говорить. К тому же Иоанн Васильевич, начитавшийся рукописей о Византийской империи, в изобилии приве¬зенных в Москву в качестве приданого его бабкой Софьей Палеолог, любил, подобно императорам, затянуть время приема подданных, томя их в ожидании по несколько дней.

Исключение составлял разве что Малюта Скуратов, но тут статья особая, поскольку у него с царем были общие дела. Не зря же Пыточной избой никто официально не ру¬ководил. Почему? Да потому что фактически там всем за¬правлял сам Иоанн. Этому огоньку добавить пожарче, этому «дите» подвесить – пусть нянчится, а того можно и отпустить отдохнуть... на «боярское ложе». Во все вникал государь, никаких мелочей не чурался. Такая вот неусып-ная забота об узниках. Висковатый же, как думный дьяк, но относящийся к земщине, приезжал к нему с делами го¬сударственными, касающимися страны, от которой царь давно отстранился, встав вместе со своими отборными хо¬луями поодаль, «опричь», так что с его приемом можно и не спешить.

Но «естественно» – это с одной стороны, а с другой... у многих из дворни в первый же день появились нехорошие предчувствия, которыми они наперебой делились друг с дружкой. Затем миновал второй день. Тишина. Не при¬несли никаких новостей и третьи сутки, а также четвертые и пятые.

Слухи ходили разные. Были и утешительные. Мол, Иоанн Васильевич срочно отправил своего советника к Магнусу. Дескать, не досказал он ему что то, забыв впо¬пыхах, вот и послал своего печатника вдогон. Как дети, честное слово. От страшного – запытали до смерти – от¬махивались, хотя все равно и это передавали друг другу, только непременно добавляя: «Но я в это не верю. Брешут, поди».

Так прошла неделя. Я изнывал от безделья и сам не по¬нимал – чего я здесь торчу? Мальца воспитываю? Так ему не до меня. У него папку в кутузку забрали – какая уж тут учеба. Помочь? А как? Да и кто я такой? Тоже мне нашелся помогальщик.

Очередной визит к Ицхаку только добавил уныния. До приезда к купцу мне довелось услыхать лишь об аресте казначея Никиты Фуникова Карцева, да и то лишь пото¬му, что подворье Ивана Михайловича было расположено рядышком с его – соседи. Оказалось, зато время, пока мы с ним не виделись, всех моих заимодавцев забрали. Под¬чистую.

Последним на Пыточный двор угодил первый помощ¬ник и старательный исполнитель всех задумок Висковатого дьяк Посольского приказа Андрей Васильев. До него такая же участь постигла дьяка Поместного приказа Васи¬лия Степенова, дьяка приказа Большого прихода Ивана Булгакова Коренева и еще нескольких шишек, а перечень подьячих и вовсе занял бы целую страницу.

Нет, мне их не было жалко. Многие и впрямь заслужи¬вали наказания. Об Иване Булгакове Кореневе, к приме¬ру, я слышал от Висковатого. Недовольно морщась, тот говорил, что не дело, когда казна пуста, а в приказе Боль¬шого прихода, куда стекались деньги из городов и уездов, серебро взвешивают так хитро, что из каждого весового рубля дюжина московок оказывается в утечке еще до за¬писи в счетные листы. Да и потом, при их раздаче, неизве¬стно куда девается еще полдюжины. Если подсчитать все вместе, то парь лишался каждой десятой деньги.

Сосед Ивана Михайловича, казначей Никита Фуников, тоже был хорош.