Агафья Фоминишна беспомощно поглядела на такое вызывающее непокорство и... смирилась.

–  Иван свет Михайлович, суженый мой, напоследок приказал мне,– начала она,– что ежели он за три дни в хоромы свои не вернется, то чтоб я во всем тебя слушалась и что ты мне насоветуешь, то и делала бы, а поперек не встревала.

–  Он насоветует, как же,– тут же прокомментировала Беляна.

–  А ныне ужо и седмица прошла с тех пор, яко он...– Губы ее задрожали, но она удержалась от рыданий и про¬должила: – Стало быть, сказывай, чего нам исделать надобно, а мы во всем тебе покорны.

Ошарашенный такой новостью, я пошарил глазами по маленькой светелке, но сесть было некуда. Пришлось плюхнуться на единственную лавку рядом с мадам Висковатой.

– Ты чего удумал то, охальник?! – тут же заверещала Беляна.–Ты дело сказывай, а не под бочок пристраи¬вайся!

– Цыц! – рявкнул я на бабку.

Та от неожиданности умолкла. Форсируя успех, я устремился на новые позиции противника:

– Квасу мне. Два кубка. И чтоб немедля – одна нога здесь, а другая там.

Беляна открыла было рот, затем закрыла, с надеждой покосилась на Агафью Фоминишну – не приструнит ли раскомандовавшегося наглеца, но, поняв, что помощи не добиться, покорилась.

–  Сейчас девок кликну, принесут,– ворчливо отозва¬лась она и с достоинством удалилась.

Когда же мамка вернулась, то так и застыла в дверях, не в силах сделать и шагу вперед. Картина, представшая ее взору, была на грани фантастики в смеси с диким непо¬требством. Оказывается, воспользовавшись уходом вер¬ной служанки, Агафья Фоминишна тут же метнулась в объятия к фрязину, который хоть и носит на груди право¬славный крест, но из басурманского сословия не исклю¬чен и из списка подозреваемых в колдовстве и прочем так-же не вычеркнут.

Правда, объятия эти были лишь утешительными, то есть супруга Висковатого попросту рыдала у меня на гру¬ди, а руки ее висели как плети, но я то ее обнимал, да еще гладил по голове и что то нашептывал на ухо. Если оцени¬вать эту картину с точки зрения суровых пуританских взглядов средневековой Руси, когда даже царице было за¬прещено оставаться наедине с собственной родней муж¬ского пола, когда женщина не имела права зарезать кури-цу и вынуждена была стоять у крыльца своего дома с про¬тянутым ножом, чтобы ей помогли прохожие, то это была явная порнография.

Как Беляна удержалась и еще с порога не запустила в меня одним из кубков, которые держала в своих руках, не знаю. Думаю, она просто опасалась попасть в хозяйку. А может, просто остолбенела от возмущения. Но самое удивительное было то, что когда мамка все таки пришла в себя, то как ни в чем не бывало просеменила к нам, а по¬дойдя вплотную, резко повернулась к двери, надежно за¬городив плачущую на груди охальника фрязина хозяйку.

Правда, терпение ее закончилось довольно таки скоро. Уже через пару минут она стала деликатно покряхтывать, а спустя еще минуту громко осведомилась:

– И долго мне квас держать?

– Да я уже все,– Агафья Фоминишна хлюпнула напо¬следок носом и, застенчиво отпрянув от меня, принялась суетливо поправлять на голове красивую жемчужную кику.

–  Ништо,– успокаивающе приговаривала Беляна, всучив мне оба кубка и помогая хозяйке привести в поря¬док сбившийся в сторону традиционный головной убор замужней женщины,– Ништо. Егда беда такая, тут всякой охота на мужичьем плече выреветься. По себе знаю, касатушка,– баба завсегда себе в беде слезой подсобляет.