После этого все дружно покосились на меня, хотя слег¬ка сбитая температура – исключительно моя заслуга. Моя и таблетки аспирина, которую я умудрился растворить в стакане с водой и кое как напоить Ивашку.

– А святой воды из Благовещенского собора мож¬но? – робко уточнил я.

Одна из лекарок, старая карга по прозвищу Ждана, ав¬торитетно заявила, что поить лучше всего той водой, в ко¬торой мыл ноги известный на Москве юродивый Трифон Косой. Я решил, что ослышался. Вторая тут же заспорила с ней, уверяя, что Мефодий Плакальщик гораздо святее, а потому и вода, в которой он мыл ноги, пользительнее.

Я онемел от ужаса. Если некий гражданин Трифон был мне неизвестен, то Мефодия Плакальщика я пару раз ви¬дел, когда случайно проезжал мимо храма Покрова, и за¬помнил его имя исключительно из за отвратного впечат¬ления, которое он на меня произвел. Чем он болен, я не знаю, но убежден, что болезней в нем, как блох на шелу¬дивой собаке.

Вечно слезящиеся глаза – раз. Я не окулист, поставить диагноз не могу, но понять, что они у него больные – спе¬циалистом быть не надо. Вонь от него шла несусветная. Это два. Он то ли ходил под себя, то ли гнил заживо. Я бо¬льше склонялся ко второму, поскольку видел его ноги. Глядя на них, тоже не надо быть эскулапом, чтобы сделать вывод – мужик серьезно болен. Чем именно – пес его знает. Может, у него незаживающая язва, может, стригу¬щий лишай, или какой нибудь ящур, или сап. Какая раз¬ница. Главное, что эти великие лекарки собираются омы¬вать кровоточащие безобразные струпья и гнойники, а потом нести воду сюда, да еще поить ею мальчишку. Нет, в иное время и в ином месте я бы только посмеялся над дре¬мучим невежеством, но обсуждалось то все на полном се¬рьезе.

К тому времени как я обрел дар речи, спор уже закон¬чился, и они единодушно решили обойтись без ругани, а отнести ушат с водой вначале одному, затем другому, а уж потом напоить ею мальчика.

–  И будет ему двойная святость,– благостно заключи¬ла тощая Ждана.

«А также дизентерия, понос и еще десяток болезней посерьезней»,– мрачно добавил я про себя, а вслух кате¬горически заявил, что моя вода не просто освящена в Бла¬говещенском соборе, но и намолена пред иконой Семи спящих отроков (понятия не имею, есть ли она вообще в храме), из коих один, в честь которого я и назван Констан¬тином, оказывает мне особое покровительство.

–  Ефесских? – придирчиво уточнила одна из бабок, что ратовала за Мефодия.

Чуть поколебавшись – пес их знает, а может, ка¬ких нибудь сирийских или египетских,– я все таки кив¬нул головой.

Вообще то лучше всего было бы попросту разогнать выживших из ума мымр, но, судя по тому, с каким благо¬говейным вниманием выслушивала их несусветный бред поглупевшая буквально на глазах Агафья Фоминишна, я понял, что нахрапом тут не взять. Выйдет только хуже, причем намного. Стоит обозвать их шарлатанками, как со двора выгонят меня самого, заявив, что Иван Михайлович повелел слушаться меня только в делах, а лечение больно¬го – вопрос особый и в мою компетенцию никаким боком не влезает.

Получится, что я не только не воспрепятствую творя¬щемуся маразму, но и сам лишусь возможности напоить Ванятку тем же аспирином, который у меня еще имелся. Нет уж, тут надо брать только хитростью, а чтобы ее не смогли отвергнуть, густо замесить ее на святости.