Почти упирался, но не совсем – имелся проход, при¬чем не такой уж узкий – метров десять, по которому мож¬но было преспокойно добраться и до Богоявленскойбашни с воротами, ведущими к каменному мосту через Неглинную, а если катить в другую сторону, то, минуя се¬верный угол Кремля с глухой Собакиной башней, запрос¬то добраться до Никольских ворот. Выехать по нему меж¬ду подворьем и крепостной стеной навряд ли получится – засекут сразу, а вот прошмыгнуть пешком, да в темное время суток – свободно.

Потом то до меня дошло, почему допустили эдакое разгильдяйство. Никому даже в голову не могло прийти, что боярыни, не говоря уж о княгинях, схватив детей в охапку, могут рвануть на своих двоих куда глаза глядят. Им, кстати, действительно не приходило. Раз нельзя вые¬хать на возке, да чтоб сзади следовала вереница телег с на¬житым добром – значит, будем сидеть на сундуках и не рыпаться.

Когда я впервые заикнулся о такой «экзотической» форме побега, то меня не поддержала даже Беляна. Уперев руки в боки, она сурово заявила, что, может, в неких ба-сурманских землях такой позор для баб не в диковинку, коль они там в своих лесах голыми до пупа пляшут (не иначе как Ивашка пересказал ей про обычаи папуасов), а тут, на честной Руси, иные обычаи.

– Если они кое кому не по ндраву, то пусть себе сига¬ют через плетень с голым задом, а нам о такой срамоте и думать зазорно,– заключила она.

Пониженный в звании от «доброго молодца» до «кое кого», я сделал робкую попытку пояснить – мол, проход беру на себя, завалить кусок шатающегося плетня нечего делать, и прыгать ни через что не придется,– но меня не хотели даже слушать.

– Мальчишку хоть пожалейте,– тщетно взывал я, но мне поясняли, что как раз они то его и жалеют, а потому никуда со мной не отпустят, да еще в таком состоянии.

Спустя всего три дня я предложил им еще один и впол¬не добропорядочный вариант. Путем нехитрых экспери¬ментов мною была установлена и на практике проверена возможность почти легального выхода через главные во¬рота, точнее, через калиточку возле них. Для этого нужно было разговориться со стрельцами, стоящими на стра¬же,– пара пустяков. После чего, сочувствуя их нелегкой службе, неторопливо начать посасывать медок. Попро¬сят – не давать. Категорически. Иначе заподозрят нелад¬ное. Затем заявить, что и рад бы поделиться, но тут самому мало, только губы намочить. Вон, на донышке бултыхает¬ся–и демонстративно потрясти фляжку. Ну а потом ми¬лостиво дать им отхлебнуть. Все. Начало положено. Даль¬ше неотвратимый для русского человека процесс, когда глоток переходит в выпивку, та перерастает в пьянку, а по¬следняя почему то оборачивается безобразной попойкой до беспамятства. На худой конец, и для особо стойких есть сонные травки и даже фабричное снотворное, которое у меня еще оставалось из захваченного в путь дорожку,– целых пять таблеток люминала. На слона – не знаю, но на бригаду стрельцов хватит наверняка.

Караул сменялся поутру и дежурил до вечера. Чтобы смыться из Кремля, достаточно пройти пять минут пеш¬ком до ближайших Никольских ворот, а это уже веселый Китай город, это шумный Пожар, где ищи свищи. Для надежности можно одолеть еще пару километров и вооб¬ще выйти за пределы городских стен, добравшись до За¬москворечья. Ну а потом на заранее приготовленных ко¬нях вперед и с песней. Прости прощай, царь батюшка, и поминай как звали.

Вначале я добросовестно проверил все на себе. Срабо¬тало как часы. Заглянув на подворье к Ицхаку, я перегово¬рил с ним об очередном займе на тех же условиях, что и ра-ньше, после чего мухой метнулся к дому пирожницы, от¬дал соответствующие распоряжения Апостолу и рванул обратно. Можно было и не спешить, но я решил подстра¬ховаться, появившись в тереме бывшего царского печат¬ника Висковатого задолго до вечерней смены стрельцов.