Стрелец заколебался, не зная, как поступить, но тут юродивого вновь поддержал десятник:

– Отыди, отыди, Калина. Исповедь – дело святое. Опять же и Григорий Лукьянович дозволил, так что неча тут прыть попусту выказывать.

– Допрежь того, яко откроешь мне душу свою, дай длань на главу тебе положу да очистную молитву зачту.– Во как я загнул.

Нуда, я. Прошу любить и жаловать – новоиспеченный юродивый Мавродий по прозвищу Вещун. Третий день пребываю в этом имени и этих лохмотьях. Входя в образ, ночевал я тоже, как подобает настоящим блаженным, на паперти небольшой деревянной церквушки Святой Тать¬яны, располагавшейся на Великой улице в Китай городе. Правда, рано поутру был изгнан с нее нищей братией – завсегдатаями этого места. Изгнан, но не разоблачен, по¬сле чего, сделав вывод, что маскарадный костюм выглядит вполне прилично и роль мне удается, рванул к Тимофеевской башне Кремля, куда должны были привезти из Алек¬сандровой слободы обвиняемых в измене новгородцев и уличенных в сговоре с ними москвичей. Повидаться с Висковатым, правда, не получилось, зато я изрядно порабо¬тал на свою рекламу, оправдывая прозвище.

Между прочим, я предсказал не только день казни, но и еще кое чего. Вначале мне удалось незаметно подкинуть копейку новгородку в сапог стрельца. Спустя полчаса я невинным тоном попросил у него Христа ради на пропи¬тание. Когда тот развел руками, я сокрушенно попрекнул его в том, что он зажал серебрецо, запрятав его за голени¬ще, да только со мной у него это не пройдет, ибо мне дано «зрить человеков наскрозь». После того как стрелец, разу¬вшись, действительно нашел в сапоге монетку, мною за¬интересовались остальные, и можно было начинать про¬рочествовать.

Напустить туману в слова, чтобы они трактовались двояко,– пара пустяков. Для этого надо произнести, об¬разно говоря, известную фразу «казнить нельзя помило¬вать», но без запятых, а уж тот, к кому она относится, пусть сам думает, где поставить знак препинания. Думаю, пример понятен.

Гораздо неприятнее было торчать на солнцепеке в дра¬ном рубище да еще пытаться не обращать внимания на рой мух, которые так и вились вокруг меня, почуяв запах свежей крови, которой я старательно промазал обнажен¬ную грудь в тех местах, где ее перекрещивали цепи. Все та же кровь, раздобытая на скотном ряду и смешанная попо¬лам с грязью, надежно закрывала мои руки и босые ноги. Пригодились и изрядно отросшие волосы, которые я низко низко опустил на самые глаза, надежно зафиксировав каким то убоищем, по недоразумению именуемым голов¬ным убором. Медный здоровенный крест, свисающий с тощей шеи, венчал мое живописное убранство.

– Во имя Отца и Сына и Святага Духа,– громко начал я свою «очистительную молитву», постепенно понижая голос и переходя на невнятное бормотание.

А как иначе, если я в этих молитвах ни в зуб ногой, тем более что здесь они произносились только на церков¬нославянском, а это, доложу я вам, такая штука, которая существенно отличается от современного языка (только и общего, что упоминание Христа, если оно там присутст¬вует, да еще финальное «аминь»), ну в точности как старый побитый «запорожец» от новенького «мерседеса». У них ведь тоже общее лишь одно – гордое название «иномарка». Вот и получается, что без бормотания никак. Заодно между невнятных «шурум бурум» можно незамет¬но сунуть и информацию – тоже не услышат.

– Как видишь, и впрямь сбылись все мои пророчест¬ва,– с горечью заметил я.

–      А как же иначе? Ведь ты Вещун, как я только что слыхал.– И по краешку губ Висковатого неприметным облачком скользнула улыбка.

– А ныне мне веришь ли? – торопливо осведомился я.