– А ныне мне веришь ли? – торопливо осведомился я.

– Верю. Ты и впрямь словно вещун. Иной раз мни¬лось, может, мне тебя господь прислал, чтоб упредить. Яко ангела хранителя во плоти. Токмо мы – люди греш¬ные, все сами норовим опробовать. Авось и пронесет.

–Тогда вот тебе мое последнее пророчество: покай¬ся,– твердо сказал я,– Покайся – и он тебя простит.

Висковатый растерянно отмахнулся, не поверив своим ушам.

– Бывает, что и пророки ошибаются,– медленно про¬изнес он.

– Бывает,– кивнул я,– Но тут ошибки нет. Нужен ты царю. Очень нужен. Сам посуди, тебя даже не били.

– По лику моему судишь,– усмехнулся он и предло¬жил: – А ты бы на спину поглядел. Места живого не оста¬вили.

– Были бы кости, а мясо нарастет,– возразил я.– Ко¬сти же у тебя целы. Думаешь, Малюта вежество свое проя¬вил? Царь повелел. Потому и лик цел, чтоб ты чрез седми¬цу мог сызнова с иноземными послами говорить, если прощенье получишь.

–  За что прощенье то? За то, что не свершал? – горько осведомился дьяк и терпеливо пояснил, как ребенку: – Пойми, синьор... то есть юрод,– поправился он.– Ежели я покаюсь, то тем всю свою честную службу перечеркну, как и не было ее вовсе. И тогда я уже не я буду, а яко тряпка поганая, навроде твоего рубища. Мне после того одна до¬рога – в монастырь, ежели я не хочу, чтоб царь об меня са¬поги свои вытирал. К тому ж мнится мне, что на сей раз ты промашку дал в своих пророчествах. Все одно – казни предаст. Насладится тем, что сумел таки в грязь втоптать, а потом...– И непреклонно заметил: – Нет уж. Да и ни к чему оно,– добавил он с какой то обреченностью.– Устал я чтой то. Были хлеба, да полегли, были и скирды, да перетрясли, было и масло, да все изгасло, была и кляча, да изъездилась.

Я не успел возразить – он слишком быстро переменил тему, начав расспрашивать о семье. Узнав, что, несмотря на все мои усилия, его жена с матерью по прежнему пре¬бывают на подворье и там же находится его сын, помор¬щился, прокомментировав:

– Худая весть. Убьют их теперь. Потерзают всласть, а потом живота лишат.

Я промолчал, не зная, что сказать. Наконец выдавил, что кое что придумал, только не знаю, получится ли.

–  Получится,– кивнул в ответ Висковатый,– Верю, что получится. Как же иначе,– он натужно улыбнулся,– ты ж ангел. А у меня к тебе одна просьбишка: не уходи допрежь того, как меня казнят. До конца все досмотри. Все полегче, коль знать буду, что стоит сейчас рядышком душа христианская, коя ведает, что неповинен я. Тогда не слом¬люсь. А потом, придет время, сыну все обскажешь, как было. Пусть ведает, что батюшка его и в час своей кончи¬ны душу не согнул и смерть приял гордо, пред мучителями не склоняясь, а... ежели инако узришь – о том не сказы¬вай. Пусть он о моем позоре не ведает.

Ох как не хотелось мне обещать ему это. Понимал, что нельзя отказать человеку в его последней просьбе, но уж больно тяжкий крест она на меня налагала. Я и живоде¬ра то, который, скажем, кошку или собаку мучает, готов до полусмерти отлупить, а тут придется смотреть на люд¬ские муки. Смотреть и молчать.

Нет, я и сам за смертную казнь, если она заслужена. От¬менить ее в нашей стране мог только блаженный идиот, которому главное – прославиться среди гуманной миро¬вой общественности и плевать на мнение большинства собственного народа. Но мучить – это перебор.

К тому же вина нынешних узников, кое как бредущих по дороге к месту казни,– выдуманная. Таким признани¬ям в измене, когда тело извивается от нестерпимой боли, а глаза от нее же вылезают из орбит, и ты готов на все, чтоб получить хоть одно мгновение передышки, да и сама смерть видится избавлением от мук, то есть ожидается не просто с радостью, но и с нетерпением,– грош цена.