Мимо телег проехал на гнедом мерине какой то злоб¬ного вида сумрачный мужик. Было заметно, что это не бо¬ярин и даже не окольничий – нарядная одежда сидела на нем мешковато, словно он только что сорвал ее с кого то и торопливо напялил на себя.

Борода у мужика была густой, черной, с еле заметной проседью, но выглядела так же неряшливо небрежно, как и одежда. Плотно надвинутый бараний треух смешно от-топыривал его уши, а спереди сурово нависал над самыми бровями и глубоко посаженными злобными глазками.

–  Хто это? – спросил он у стрелецкого десятника, ука¬зывая плетью на юродивого.

–  Блаженный,– лениво зевнув, ответил тот,– Мавродий Вещун. Он уж тут позавчера был. Предрек всем казнь лютую и день нынешний назвал. А ныне вон опять покая¬ться их зовет. Мол, чтобы пред смертью души свои очис¬тили. Повелишь отогнать? – полюбопытствовал он.

–  Зачем? Пускай. Покаяться – это хорошо,– удовлет¬воренно кивнул мужик,– Может, хоть божьего человека послушают, коль царского слугу не желают. Вели, чтоб не мешали.– И пришпорил коня, торопясь поглядеть, что там в начале колонны.

–  Оно и правильно,– кивнул десятник, негромко до¬бавив вслед: – Вишь ты, хошь и зверь кровопивец, а все ж таки вспоминает порой, что хрещеный,– И, повернув¬шись к телеге, властно окликнул молодого и ретивого от избытка сил стрельца, уже ухватившего юродивого за пле¬чо: – Слышь, Калина, не замай божьего человека. Сам Григорий Лукьянович дозволил. Пущай к покаянию зо¬вет. Авось докличется до души заблудшей.

– Покайся, покайся, несчастный, и царь тебя помилу¬ет! – с новой силой завопил юродивый, очевидно вдохно¬вившись такой поддержкой со стороны властей.

Висковатый, к кому были обращены эти слова, в ответ усмехнулся и, свесившись с телеги, устало заметил:

–  Не в чем мне каяться, юрод. Нет моей вины в тех дея¬ниях, кои мне в упрек ставят. Не звал я ворогов на Русь'.

–  Гордыня, гордыня это в тебе говорит. Не слушайся ее, боярин. Вспомни, что рек тебе фрязин, православную веру приявший,– подвывал юродивый.

Глаза Висковатого удивленно блеснули. Конечно же он помнил разговоры с синьором Константино, помнил и как тот предупреждал его, можно сказать, предрекал, что будет, если царский печатник поступит по своему, вопре¬ки здравому смыслу... Но откуда этот юрод знает... Погоди погоди. Показалось ему или и впрямь?..

Он прищурился, пристально вглядываясь в лицо – знакомое и в то же время незнакомое.

– Откуда?! – только и выдохнул он.

–  Богу все известно! – зычно выкрикнул юродивый, поднял руку с двумя вознесенными перстами, победонос¬но потряс ею и торжествующе оглядел стрельцов,– Все! – громогласно повторил он.– Бог зрит, что ты не полно¬стью погряз во грехе, и сызнова шлет тебе слово свое: по¬кайся и очистишься.

Вторая рука Мавродия меж тем скользнула к губам, словно желая вытереть их, но вместо этого на одно един¬ственное мгновение воровато приложила к ним палец. При этом блаженный хитро подмигнул узнику.

– Поведай о грехах своих, очисть душу пред Страш¬ным судом! – с новой силой заорал юродивый и радостно возопил: – Услышала мой глас душенька его, услышала! И впрямь покаяться решила! – И тут же последовала ре¬шительная команда стрельцу, шедшему в двух шагах сза¬ди: – Ну ка, отойди, добрый человек.