И вдруг... Кубарем вниз... В пробуждение...

Помнится, что когда я проснулся, то первую минуту еще гадал, кто я – то ли Костя Россошанский, то ли Вис¬коватый. Хорошо, что рядом была кадушка с водой, в ко¬торую я тут же с любопытством заглянул. Лишь когда из воды на меня глянуло собственное отражение – здрав буди, ошалелый синьор Константино Монтекки,– мне удалось окончательно прийти в себя.

Кстати, зрелище мучений Висковатого оказалось для меня настолько шокирующим, что я продолжал стоять как вкопанный, даже когда зачитывали вины казначея Фуникова, в которых он тоже отказывался признаться.

Видя такое, к нему с увещеваниями полез сам царь. Смысл его назидательной речи сводился к тому, что, мол, даже если Фуников ни в чем не повинен, он все равно угождал Висковатому, а потому заслуживает кары. Браво! Когда сам судья открыто признает, что осужденный им на казнь ни в чем не повинен – это даже не беззаконие. Это тупость. Или беспредел. Впрочем, как ни назови, но с пра¬восудием тут ничего общего. О справедливости вообще умолчу.

Очнувшись, я стал протискиваться сквозь толпу, а в спину меня подталкивал звериный вопль казначея, стра¬дающего от адской боли. Еще бы – любой заорет, если его окатить ушатом кипятка. Даже видавшие виды опрични¬ки, которые стояли на краю площади, словно стая собак, оцепившая безмолвную толпу овец зевак, и те крестились при виде такого зрелища. Но на сей раз живописное одея¬ние помогло слабо – меня все равно не выпустили, молча пихнув обратно к зевакам, да так сильно, что я, споткнув¬шись, растянулся на земле. Не иначе как эти проходимцы о Мавродии Вещуне не слыхали. Ох, тяжко жить без рек¬ламы. Все таки без телевидения слух распространяется не так быстро, как хотелось бы. Надо было что то предпри¬нять, а я, находясь под впечатлением увиденной казни, продолжал тупо сидеть на земле, взирая на этих скотов.

Потом я размышлял, а не Висковатый ли помог им удер¬жать меня, чтобы я успел услышать обрывок их разговора? Очень может быть, учитывая, что беседа касалась как раз семьи царского печатника. Правда, не только ее одной – всех прочих из числа казнимых тоже, но остальные меня интересовали мало, а вот Агафья Фоминишна и Ваня...

Выдумать так ничего и не получалось. Мои веселая изобретательность и азартная находчивость оказались из¬резанными на мелкие кусочки. Как Иван Михайлович. Только его уже не соберешь, а я их – запросто, но требо¬валось время, которого у меня оставалось все меньше и меньше, особенно с учетом того, что царь поедет к терему Висковатого на коне, а я поплетусь пешком.

Не знаю, как долго я взирал на стрельцов с опричника¬ми, беззвучно шевеля губами. Находчивости не прибави¬лось, но злости в моем взгляде было хоть отбавляй. Злости и ненависти. И, когда они меня окончательно переполни¬ли, я решительно поднялся на ноги, снял с груди свой здо¬ровенный медный крест – ох и тяжел, как только его по¬движники таскают всю жизнь?! – и ринулся вперед, держа его перед собой. Как знамя. Сим победиши и одолемши.

«Вот что крест животворящий делает»,– сказал царь Иоанн Васильевич, когда перед ним распахнулись двери лифта.

Не знаю, чего они больше испугались – креста или... Нет, скорее всего, моей оскаленной рожи, искаженной яростью. Никто не решился связываться с озверевшим юродом – пропустили без звука.

Я успел вовремя. Конечно, пеший – не конный, к тому же не было времени мыться и переодеваться, да оно и ни к чему. Наоборот. Костюмчик юродивого должен был со¬служить последнюю службу, только уже не мне, а...

Первым делом я отыскал мальчишку.

– Помнишь про игру? – спросил я без лишних слов.

Он недоуменно посмотрел на меня, но затем, сообра¬зив, кивнул.