Ну правильно, как я и говорил. Только слова чуть чуть иные, зато смысл один в один.

–  Сомлел я с твоего горячего, себя не помнил. Там то¬лько,– головой куда то за кусты мотнул,– и очухался, да и то ненадолго, сызнова в сон повело.

«Складно сказываешь,– думаю,– Хотя в этом я тебе поверить могу – и в то, что сомлел ты, и в то, что спал сладким сном. Помню, как посапывал да как губки банти¬ком выпятил, будто целуешь кого. Такое не сыграешь. Для такого Табаков нужен, Миронов или Ефремов, да чтоб не только талант самородок, но и театральное училище за плечами было. А вот что ты дальше запоешь?»

–  Я как утром очнулся, как узрел Посвиста в кафтане твоем, так чуть со стыда не помер. Ты к нам с добром да ла¬ской, а они вона как. Ишь ты – они. А ты сам?

–  Грех ведь это, с христианской душой так то. Сказано в Писании, зло за зло, дак ведь зла ты нам никакого не учинил, последним поделился, хотя у самого ни коня доб¬рого, ни серебреца, а путь в вотчины Долгоруких нема¬лый, не один день шагать.

Славно пел малец. Так славно, что я его и обрывать не стал, решил дослушать до конца. К тому ж пока непонят¬но, как он будет выкручиваться дальше. Или скажет, что пришел просить прощения за всю свою честну компа¬нию? Ну точно, коль подкрасться незаметно не получи¬лось, так он сейчас...

–  Ты уж прости их, неразумных, за ради Христа небес¬ного. Не сами они, жисть их озлобила.– И головой в по¬жухлую листву бум.

Лучше бы в землю, конечно, там и удар звонче, да и чувствительнее – глядишь, немного и проникся бы. Но ничего, это от тебя все равно никуда не денется. Я тебе и звон в ушах устрою, и искры из глаз, и ломотье в поясни¬це. Зря ты, парень, из кустов выполз, ой зря. Но это ты поймешь чуть погодя, когда до конца поведаешь про свой стыд, про совесть, которая у тебя на самом деле отсутству¬ет, и про все прочее. И снова я угадал.

–  Вот меня совесть и заела. Одно дело – купчишки бессовестные, а иное дело – лекарь негоциант.

Это я вчера так представился, когда рассказывал о своей профессии. Надо же, запомнил мудреное словцо. Молодец.

–  Вижу, не получается у меня их усовестить. Ругаются токмо да зубы скалят, над простотой твоей потешаясь, будто и креста на груди никогда не нашивали. Вот я и ре¬шил подсобить тебе, чем могу.

Кстати, а где мой крестик? Рукой по шее провел – точ¬но. И его сняли. Главное, было бы на что польститься, ведь дешевка дешевкой. Мне его приволок Валерка нака¬нуне отъезда. Я вообще то такими вещами не балуюсь, да и в церковь меня на аркане не затянешь. Бог он либо есть в душе – тогда и церковь не нужна, либо нет его – тогда и она не поможет, потому как всевышний – не человек, и, сколько поклонов ему ни долби, хоть шишку на лбу набей, все равно он тебя видит насквозь, и черноту в душе тоже. Получится даже хуже – ко всем прочим грехам добавится еще и лицемерие. Да и на черта ему наши поклоны с мо¬литвами. Ему дела нужны, поступки добрые, а там ты хоть и вовсе не крестись, все равно божий человек будешь.

Сам Валерка придерживался точно такого же мнения, если не похлеще, просто без креста в эти времена никуда, вот он и расстарался, прикупил в какой то церковной лав¬ке. Не золотой – самый обыкновенный, на шнурке. Рас¬чет и сделали как раз на то, чтоб ни у кого не возникло со¬блазна, ан, поди ж ты, все равно сперли. И впрямь ничего святого для людей нет.

Хотя чего это меня на философию потянуло? Лучше послушаем, как парень свою игру закончит, благо, что партия уже перешла в эндшпиль, вот вот наступит конец, а там можно пускать в ход свою корягу дубину. Хорошо, что на ней много сучков. Вот и опробуем каждый по оче¬реди на чьей то спине. Но врет, мерзавец, складно.