– Маркхэм прав. – Ксавье похлопал отца по плечу. – Коммодору ни за что не справиться с поставленной перед ним задачей. Отец, где твой патриотизм?

– Мой патриотизм погиб в прошлом году, – тяжко вздохнул Уильям.

– К несчастью, – мягко возразил Ксавье, чувствуя, что разбивает старику сердце, – мой еще жив.

– Но ведь ты единственный оставшийся у меня сын! – Лицо Уильяма скривилось от боли. – Боже мой, Ксавье!

Ксавье увидел, что отец плачет. По худым бледным щекам текли слезы. Он с трудом удержался, чтобы не заплакать самому, и грубо сказал:

– Я должен.

– Знаю, – прошептал Уильям. В его глазах были страх и обреченность.

– Значит, ты согласен! – радостно вскричал Маркхэм, стиснув Ксавье в своих объятиях. – Ты выполнишь это тайное поручение! Ты будешь нашим возмездием этим дикарям!

– Да, – отвечал Ксавье, и в его глазах зажегся мрачный огонь. – Я сделаю это. Я отправляюсь в море. Я сегодня же займусь подготовкой «Жемчужины».

Уильям охнул.

На этот раз Ксавье был не в силах смотреть старику в глаза. Он хотел заверить отца, что все будет в порядке, но внезапно почувствовал, что слова не идут с языка. Ибо внезапно вместе с нетерпением и предвкушением скорого отплытия пришло необъяснимое предчувствие смерти.

Ксавье показалось, что волосы его встали дыбом. Он впервые в жизни испытывал это чувство – сродни некоему пророческому прозрению.

Он понял, что оказался на пороге самого важного события в своей жизни. Прежде он всегда считал море своим верным другом. А теперь Ксавье казалось, что море предаст его.

Ксавье замер перед дверью одной из комнат на втором этаже, глядя на бронзовую ручку и борясь с острым желанием повернуть обратно. Однако деваться было некуда.

Он постучал, подождал немного, вздохнул и открыл дверь. Ксавье замешкался на пороге. Внутри отделанной в белые и розовые цвета спальни царил полумрак, шторы были плотно задвинуты.

В нем вспыхнуло отчаяние. Неужели так будет всегда?! Бесшумно ступая по цветастому абиссинскому ковру, Ксавье подошел к окну и раздвинул шторы. Яркий солнечный свет хлынул в комнату. Он открыл окно. Повеяло теплым весенним ветерком, полным запаха свежескошенной травы и цветов. Звонко разливал свои трели зяблик, ему вторила сердитая голубая сойка. Обернувшись, Ксавье посмотрел на маленькую фигурку, съежившуюся на широкой кровати под плотным бархатным одеялом. Вот поднялась бледная рука, прикрыла, глаза:

– Беттина?..

– Нет, – мрачно и – что гораздо хуже – раздраженно ответил капитан, – это я.

Она села. Изможденный ангел с платиновыми локонами и огромными синими глазами. От внимания Ксавье не укрылось, что на ней все еще надеты ночная сорочка и халат. Она заморгала, привыкая к свету. Чудесное личико в форме сердечка своей красотой способно было лишить разума любого мужчину – включая и его самого, хотя он знал ее с самого рождения.

– Ты больна? – спросил он.

– Моя мигрень… – простонала она – и оба знали, что это неправда.

Он чувствовал себя так, словно вот вот заплачет. Однако глаза оставались сухими. Все слезы он успел выплакать год назад, на похоронах.

– Сара, почему бы тебе не встать, не одеться и не спуститься вниз хотя бы к чаю? Повар приготовил твой любимый лимонный торт. И сегодня у нас дядя Маркхэм. Он будет рад увидеться с тобой.

Огромные глаза остановились на его лице. В который раз его поразили сквозившие в них пустота и безразличие.

– Я так устала, – прошептала она.

Ксавье заставил себя подойти и сесть на край кровати. При этом он старательно избегал прикасаться к ней.

– Но тебе необходимо встать. Я знаю, что ты уже вставала с постели, раз успела надеть халат, и это хорошо.