|
Ан нет, поглядывала Белава именно на Люта. Сперва, видать, ей сделалось его жалко, а следом за жалостью проснулось в сердце, которое волновала и будоражила весна, что то иное. Лесана не раз замечала, как, разнося за вечерей похлёбку, девушка, словно невзначай задевала сидящего мужчину то рукавом, то подолом рубахи. А он однажды — обережница видела — принес дурёхе первоцвет. Крохотный жёлтый цветочек на широкой жёсткой ладони. Глупая зарделась. Лют не ухаживал, не заигрывал. Как то само собой протянул этот цветок. У Лесаны сердце ёкнуло. Уже ввечеру, когда укладывались спать, она сказала оборотню: — Ты к дочке Стогневовой не подходи. Не надо. — Не буду, — сказал волколак. Он теперь не спорил со спутницей, и это было столь непривычно, что Лесана почувствовала какой то подвох и, на всякий случай, решила пояснить: — Она не знает, кто ты. Зачем смущаешь девочку? Ты ведь ей нравишься. — Нравлюсь, — кивнул он. — Что в этом плохого? — То, что она думает, будто тоже тебе нравится. Он пожал плечами, а собеседница закончила: — Но я то знаю: для тебя она всего лишь вкусно пахнет. — Очень вкусно, — сказал с нажимом оборотень и добавил: — Это важно. Обережница на это только повторила: — Не смущай ее. — Не буду. Вот на этом их разговор и завершился. Лют к Белаве больше не подходил и первоцветов не носил. Лесане от этого, вопреки всякому здравому смыслу, стало грустно. Будь Лют человеком, судьба обоих могла бы сложиться иначе. — На лучше, — протянула Лесана волколаку свой гребешок. — А то ходишь, как леший. Волосы у него были русого цвета, длинные и жёсткие, как проволока — такие чесать, не перечесать… Но Лют лишь разбирал их после бани пятерней да стягивал кожаным ремешком. И на предложение обережницы взять гребешок, вполне ожидаемо пожал плечами, мол, ну его. Она отстала. И теперь, сидя рядом в телеге, девушка, словно в сито просеивала воспоминания последних дней, надеясь, что отыщет в памяти хоть одно, за которое сможет зацепиться, чтобы принять решение — говорить или нет ему про сестру? Но воспоминания, как назло, были и ни хорошими, и ни плохими. — Лют, — окликнула, наконец, Лесана оборотня, не в силах более выносить внутренней маеты. Телега катилась и катилась по лесной дороге, подпрыгивая на ухабах. — Давеча меня в лесу окликнули, — сказала обережница. Волколак отнял руку от лица и повернулся к собеседнице. — Кто? — Мужик молодой. Роста одного со мной, темноволосый, не шибко дюжий… — Ухо одно рваное? — быстро спросил Лют. Девушка задумалась, припоминая, что, вроде как, и правда одно ухо незнакомца оттопыривалось из за безобразного белого шрама. — Да, — сказала она. — Просил передать, что сестра твоя натворила бед и ушла из Стаи. Лют рывком сел. — И ты молчала? — спросил он с такой горечью, что Лесане стало стыдно, будто она и вправду должна была сразу всё ему рассказать, как сердечному другу. — Я… — пробормотала она. — Просто… — Просто, когда надо делать — ты думаешь. А когда думать — делаешь, — оборвал её волколак и лёг обратно на примявшуюся солому. — Слава Хранителям, у Мары не так. Если ушла, значит, причина была. Лесана замолчала, уязвленная его словами. Когда то и Клесх ей говорил, мол, делаешь не думая, думаешь, не делая… Но то наставник. И совсем другое дело… этот… Обережнице даже захотелось увидеть когда нибудь его диковинную Мару, которая, судя по словам брата, была прямо таки венцом творения. — Тебе повезло с сестрой, — сказала девушка. Оборотень усмехнулся и потёр глаза сквозь надоевшую уже повязку. |
