|
Оборотень усмехнулся и потёр глаза сквозь надоевшую уже повязку. — Да, повезло. Он — умная, сильная и не робкого десятка. Словом, не чета иным другим. А его собеседница подумала, что уж о ней то никто и никогда подобного не скажет. Её лишь без устали все укоряли: то родители, то креффы, то Тамир. Один Фебр видел в ней не девку — парня, не выученицу, не обережницу, а любимую. Единственную. Она читала это в его глазах. Все прочие замечали только то, чем Лесана и сама не гордилась, чего стыдилась без памяти. — Из за чего Мара могла уйти? И какой беды наделать? — спросила девушка, заставляя себя проглотить горечь досады и поскорее о ней забыть. — Почём я знаю? — удивился Лют. — Мне известно столько, сколько и тебе. Да и то… с опозданием. Между нами говоря, Серый — тот ещё вожак. От такого сбежать не зазорно. Другое дело, что из пустой обиды от подобных ему не уходят. Жизнь дорога. Видимо, что то случилось. Знать бы, что. — Ты так спокоен. А говорил, будто для волка семья и стая — самое важное. Оборотень на миг посерьезнел и ответил: — Терзаться попусту — что за хвост себя ловить. Из сил выбьешься, а всё впустую. Мара Осенённая. И Дар, как говорят, в ней не горит — полыхает. Раз ушла, значит, знала: будут силы дойти, куда собралась. Глупости она не совершит. Глупости делают те, в ком кровь быстро закипает. А Мара умеет себя в узде держать. Терпеть. Выжидать. Голос Люта перекрывало мерное поскрипывание тележных колес. Лесана задумчиво поглядела на Тамира. Тот правил лошадью и смотрел на дорогу. А лицо у него было… светлым. Спокойным. Таким, каким давно уже обережница его не видела. Много — много лет не видела. Колдун наслаждался слишком ранней в этом году весной, солнцем, теплом, запахами просыпающегося леса. И будто не помнил ничего из того, что творилось с ним и вокруг него все эти годы. На миг стало завидно. А потом, конечно же, сразу стыдно. — Тамир, — позвала девушка. Однако он, вместо того, чтобы повернуться, вдруг натянул поводья и, вскочив с облучка, закричал: — Кресень! С боков заходят! Лесана оглохла от этого внезапного яростного ора, а Кресень, ехавший в голове обоза, поставил коня на дыбы, одновременно с этим выхватывая из за спины меч. Сказалась многолетняя выучка — не рассуждать, но делать. Вороной заржал зло и отрывисто, когда три огромных рыси выпрыгнули на дорогу перед ратоборцем. Оборотни не ожидали, что их заметят так рано, поэтому не успели окружить всадника. Это его и спасло. Рыси кинулись одновременно, мешая друг другу. Одна сразу же отлетела прочь с пробитой копытом головой, другая попыталась выбить человека из седла, но вороной, приученный не бояться зверя и биться вместе с вершником, прянул в сторону. Острые когти хищника пропороли ногу наезднику и разодрали крутой бок жеребца. А в следующую секунду Кресень уже слетел наземь и обрушил на оборотня меч. Лесана выругалась так, как не приличествует не то, что женщине, но и пьяному мужику. Полетела прочь рогожа со свертка, в котором таилось оружие. Пока пальцы рвали узлы и завязки, девушка вглядывалась в частокол деревьев, высматривая нападавших. — Кресень! Справа! — кричала она, не отводя взгляда от стелящихся за могучими стволами хищников. — К девке рвутся — точно тебе говорю! — хлопнул себя по колену Лют. По голосу судя, он был возбужден и сожалел, что не может наблюдать схватку. Тот же миг, словно в подтверждение его слов, завизжала пронзительно и тонко ехавшая в головной телеге Белава. Два кота запрыгнули на подводу, а ратоборец, который отбивался от шипящего, наскакивающего на него зверя, не смог им воспрепятствовать. Обережница перемахнула через бортик возка. На неё из сосняка стрелой вылетел таящийся до этого мгновения хищник. |
