– А вам‑то что? – Бэнкс сознавал, что ведет себя грубо, но ему хотелось поскорее от нее отделаться и увидеть Энни.

– Мы вместе работали над этим делом. Она была очень добра ко мне. Вот и все. В этом деле все было… очень непросто. Я вроде как несу ответственность.

– Сейчас у меня  все очень непросто. – Бэнкс отодвинул девушку в сторону и шагнул к двери. Затем обернулся и добавил: – Я дам вам знать, как дела, констебль Пауэлл. Обещаю. А сейчас идите домой. Передохните чуток.

Отделение интенсивной терапии было рассчитано на шестнадцать коек, но ширмы и занавески давали возможность общаться с пациентом без посторонних глаз. Бэнкс подошел к постели, где лежала Энни, и коленки у него противно ослабели и задрожали. Какая же она маленькая, хрупкая и беззащитная! Лежит на белоснежных простынях, вся опутанная трубками и проводами. Но мониторы жужжат ровно, и все огоньки индикаторов исправно горят. Вот этот монитор, кажется, показывает давление: сто тридцать девять на восемьдесят один, а этот – пульс: семьдесят два. Сколько он в этом смыслит, не так плохо. Уж точно поменьше, чем у него сейчас. Возле койки стояла медсестра, проверяя одну из капельниц, и Бэнкс робко спросил, можно ли ему подержать Энни за руку.

– Только совсем недолго, – ответила она.

Бэнкс нежно сжал маленькую влажную ладошку Уинсом молча замерла у него за спиной. Другая рука Энни была забинтована, система креплений соединяла бандаж с перевязью на раненом плече. К здоровой руке подсоединены капельницы. Энни делали внутривенные вливания крови и еще какой‑то прозрачной жидкости, наверно, физраствора с необходимыми лекарствами. На пальце у нее он заметил небольшой зажим, тоже подсоединенный к монитору, – для измерения уровня кислорода в крови. Во рту трубка. Глаза закрыты. Ее слабая ладошка была теплой, но совершенно безжизненной. Никакого отклика, ни тени ответного пожатия. На мгновение Бэнкс ощутил, что вся огромная Вселенная сжалась до размеров этой маленькой руки, в которой теплилась жизнь, поддерживаемая аппаратом искусственного дыхания. Наклонись он пониже, увидел бы, что грудь ее тихонько вздымается и опадает в такт работе машины.

Бэнкс почувствовал, что кто‑то подошел сзади, обернулся и увидел невысокого худощавого мужчину с азиатскими чертами лица. Он выглядел так молодо, будто еще учился в медицинском колледже, но изящный темно‑серый костюм, белая рубашка и галстук заставляли в этом усомниться.

– Ну все, хватит. – Медсестра тронула Бэнкса за плечо. – Это мистер Сандхар, ведущий хирург нашей травматологии, он оперировал пациентку. Вы можете переговорить с ним, если хотите.

Бэнкс поблагодарил ее и встал. Чуть помедлил, наклонился и поцеловал Энни.

Мистер Сандхар провел их с Уинсом сквозь лабиринт коридоров в небольшой смотровой кабинет. Там был всего один стул, так что Бэнкс с Уинсом устроились бок о бок на кушетке. Когда они усаживались, полиэтиленовый чехол на кушетке захрустел. На стене висел медицинский атлас, схематично изображающий циркуляцию крови в организме человека. Рядом со стулом, на который опустился Сандхар, возвышались металлические весы.

– Вы можете объяснить нам все на простом человеческом языке? – хмуро спросил Бэнкс.

Сандхар улыбнулся:

– Конечно. Хотите верьте, хотите нет, но обычно мы умудряемся перевести сложные профессиональные термины так, что любой родственник больного понимает, о чем речь. Мы не ставим себе целью сводить посетителей с ума.

– Приятно слышать.

– Может быть, вам будет проще задавать вопросы? Полагаю, вам более привычна эта роль?

– Ну, я как‑то не готовился вас допрашивать, – устало заметил Бэнкс.