– Пап… – повторил Роберто после нескольких секунд молчания.

– Что?

– Кажется, я влюбился. Рядом с ней я тоже чувствую себя как дома.

* * *

Карло больше не выходил из дома. Доктор Кало сказал четко и ясно: абсолютный покой, никаких нагрузок, нужно беречь и без того истощенный организм. Он говорил с беспощадной честностью: опухоль распространилась непредсказуемым образом.

– Сколько мне осталось? – спросил Карло после очередного осмотра.

Лицо врача помрачнело, он сцепил руки на столе.

– Не могу сказать. Продолжайте лечение, – только и ответил он.

Все эти недели Анна не отходила от мужа ни на минуту. Впервые за четырнадцать лет она взяла отпуск на работе, чтобы побыть с ним.

– Врачи тоже ошибаются. Они же люди, черт возьми, – твердила она. – Ты поправишься, я знаю.

Анна отказывалась даже допускать мысль, что Карло может не справиться. Она верила: его жажда жизни победит болезнь. Сколько раз ему хотелось сказать, что это не та поддержка, которая ему нужна! Он не хотел тешить себя напрасными надеждами, закрывать глаза на реальность, гоняясь за миражом. Было бы в тысячу раз хуже уверовать, будто он сможет прожить дольше отпущенного… Тогда прощание стало бы и вовсе невыносимым, душераздирающим.

Ему хотелось сказать: «Тише, хватит, перестань говорить обо всем, что мы еще должны успеть вместе, перестань говорить о будущем. Мне же больно, неужели ты не понимаешь, как мне больно?»

И все же Карло не находил в себе сил оборвать ее, признаться, что творится у него на душе. Сердце сжималось при мысли, что Анна тоже по-своему пытается уберечь себя от горя, отложить его на потом. А он продолжал кашлять кровью, задыхался, чувствовал непомерную тяжесть в груди. Карло сам видел – болезнь не отступает. И Анна это видела…

Однажды он попросил ее пригласить нотариуса.

Анна помрачнела и скрестила руки на груди.

– Ты ведешь себя так, будто и правда умираешь. Прекрати! – бросила она.

Карло попытался сесть на кровати, но безуспешно.

– Прошу тебя, Анна, сделай как я прошу, – взмолился он. В груди у него клокотало.

В итоге Антонио пришлось самому идти за нотариусом – подтянутым коротышкой с черным кожаным портфелем в руке и свежевыбритым лицом – судя по небольшому порезу на левой щеке.

Анна едва поздоровалась, впуская их. Потом ушла на кухню и хлопнула дверью.

– Прошу прощения, – смущенно произнес Антонио и проводил нотариуса вверх по лестнице в спальню.

Карло сообщил нотариусу, что брат будет присутствовать при составлении завещания. Антонио запер дверь на ключ, сел на стул, закинул ногу на ногу и сцепил руки на колене. Пожалуй, это был самый тяжелый момент в его жизни, но он обещал себе держаться стойко, быть скалой, за которую Карло мог бы ухватиться, и ничем не выдавал терзавшую его тревогу. «Я должен прежде всего позаботиться о нем», – повторял он про себя, чтобы приободриться. Он знал брата, прекрасно понимал, чего тот хотел; притворяться, будто ничего не происходит, было бесполезно. Напротив, это только усилило бы страх и одиночество, которые и так чувствовал Карло.

Антонио молча слушал, как нотариус записывал слова Карло на листе бумаги, вложенном в папку.

Он оставлял Анне дом на улице Паладини и все сбережения. Роберто должен был унаследовать семьдесят процентов виноградника и «Винодельни Греко». Остальные тридцать процентов отходили Даниэле Карла «за непоколебимую преданность, значительные доходы, принесенные винодельне, и бесценный накопленный опыт, какого нет ни у кого другого в компании. Он заслужил мое полное и безоговорочное доверие». Я абсолютно уверен, продолжал Карло, что «он продолжит способствовать процветанию винодельни».