Карло пристально, долго смотрел на него. Бог свидетель, как ему хотелось открыться, сказать правду, увидеть, чтобы Даниэле хоть раз – всего один раз, большего он не просил – взглянул на него глазами сына. И все же он не смог вымолвить ни слова – они застряли внутри, царапая горло.

– Потому что ты это заслужил, мой мальчик, – ответил он вместо этого. – Ты это заслужил. Это мое решение. Только мое. Не волнуйся об Анне и Роберто, – добавил он.

Затем, незадолго до ухода Даниэле, Карло попросил того дать ему одно обещание.

– Все что угодно, – отозвался тот.

– Лоренца, – вздохнул Карло. Даниэле тут же напрягся. – Я в курсе того, что происходит. И это нехорошо, мой мальчик. Она замужняя женщина, у нее есть дочь. Это принесет только беды. Всем. Мой брат будет страдать. Оставь ее, подумай о себе. Ты найдешь другую девушку, которую сможешь полюбить.

Даниэле отвел взгляд.

– Я лучше пойду, – медленно проговорил он, вставая. – А ты думай только об отдыхе, прошу тебя.

Глядя, как он уходит, Карло невольно вспомнил слова, произнесенные в тот день доном Чиччо в полумраке спальни: «Не тешь себя надеждой, что это поможет». Старик был прав.

* * *

Растерянный и ошарашенный, Даниэле вышел от Карло и, сам не зная почему, направился прямиком к матери, хотя так и не простил ее. Он открыл дверь ателье и застал ее сидящей за швейной машинкой «Зингер», в очках на золотой цепочке.

– Мой сын пожаловал… Чудеса, да и только… – язвительно встретила его Кармела.

– Привет, – холодно поздоровался он.

– Целую вечность носа не казал.

Даниэле не ответил и со вздохом рухнул в кресло.

Кармела поднялась из-за швейной машинки, села напротив сына и сняла очки. Они повисли на цепочке у нее на шее.

– Кофе будешь?

Даниэле покачал головой.

– Я только что пил. У Карло, – сказал он.

Кармела скрестила ноги и положила руки на подлокотники.

– И как он?

Даниэле пожал плечами с удрученным видом.

Кармела сглотнула.

– И что говорит доктор?

– Не знаю… – пробормотал он. – Но, думаю, ничего хорошего, раз Карло уже составил завещание.

– Вот как, – удивилась Кармела, выпрямляясь. – А ты-то откуда знаешь? Это же личное дело. Тебе его жена, что ли, рассказала? – презрительно спросила она.

– Нет, – раздраженно бросил Даниэле. – Он сам мне сказал. – И встал.

– А почему он сказал именно тебе? Ты-то здесь при чем?

– Не знаю, при чем. До сих пор гадаю.

Она почувствовала, как сердце забилось чаще.

– Не понимаю тебя.

Даниэле оперся о стол.

– Он оставляет мне тридцать процентов виноградника и винодельни. Это невероятно… Я не понимаю… почему именно мне?

Кармела застыла, глядя на него, а в голове вертелись мысли: за несколько секунд она вновь увидела себя, совсем юную, Карло, сходившего по ней с ума, их первую ночь, слезы, которые она пролила, когда он бросил ее, отделавшись жалким письмом, рождение Даниэле, ярость, терзавшую ее все годы его отсутствия, трепет, охвативший при новой встрече спустя столько лет, эмоции, переполнившие ее, когда она снова оказалась в его объятиях, слепое негодование после второго предательства…

Но прежде всего ей вспомнились слова дона Чиччо: «Хоть что-то да перепадет мальчишке. И кусок будет ой какой немаленький, уж поверь мне. Я-то знаю, как такие дела делаются. Кровь свое всегда возьмет».

Ее охватила едва заметная дрожь чистого блаженства.

Она поднялась с кресла, подошла к сыну, взяла его лицо в ладони и посмотрела прямо в глаза.