– Каково это – всю жизнь притворяться?.. Антонио – заботливый брат, Антонио – честный брат…

– Прекрати, – процедил он.

– Хочешь знать правду? – не унималась она. – У Карло хватало недостатков, но он хотя бы был настоящим. Он никогда не притворялся. Он был лучше тебя, и ты всегда это знал.

Антонио нахмурился и открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Затем он быстрым шагом направился к двери.

– Ты ведь счастлив, что его больше нет? Что наконец-то сцена полностью в твоем распоряжении? – выпалила Анна, понимая, что задела его за живое.

Антонио застыл на пороге за миг до того, как открыть дверь.

Он повернулся, подошел к Анне и со всей силы залепил ей пощечину.

– Только попробуй это повторить, и я убью тебя своими руками, – сказал он дрожащим голосом.

Анна коснулась щеки и посмотрела на него – испуганно и удивленно. Антонио сжал кулаки и снова двинулся к двери.

Он уже открыл ее, когда Анна прошептала:

– Я никогда не прощу то, что ты сейчас сделал.

Он на миг обернулся.

– Я тоже, – ответил он.

И вышел, оставив дверь открытой.

Эпилог

 13 августа 1961 года

– Дедуля, пора принимать лекарство, – звонко сказала Джада, распахивая дверь в кабинет Антонио, и добавила с улыбкой: – Бабушка велела тебе прийти, она уже все приготовила.

Антонио, сидевший за письменным столом, резко обернулся. Эта улыбка делала Джаду поразительно похожей на мать. В последнее время Антонио то и дело путался и называл внучку Лоренцой.

Он не видел родную дочь с того самого мая 1952 года. Правда, каждое Рождество из Нью-Йорка неизменно приходила поздравительная открытка со множеством восклицательных знаков. И всегда подписанная только ею одной.

– Сейчас приду, малышка, – отозвался Антонио. – Закрой, пожалуйста, дверь.

Дождавшись, пока Джада уйдет, он трясущимися руками достал из ящика стола письмо. Роберто, племянник, принес его несколько часов назад: простой белый конверт, на котором было лишь одно слово: «Антонио». Четкий, с характерным наклоном почерк не оставлял сомнений: писала Анна.

– Понятия не имею, что там. Надеюсь, позже увидимся на похоронах, – сказал Роберто напоследок.

Антонио погладил письмо ладонью и перечитал его снова.

Помнишь роман, который я читала в Галлиполи? Кажется, дело было летом 1937-го, когда мы все вместе отдыхали в том чудесном домике, который снял Карло. Это было «Избирательное сродство» Гёте. Книга привлекла меня тем, что ставила вопрос – тот самый, который я в тот момент задавала себе сама: что происходит с парой элементов, если в игру вступает третий? Как всегда, я надеялась отыскать ответ в тексте. Но тогда этого не случилось.

И знаешь почему? Потому что ответ находился прямо у меня перед глазами: это был ты. Каждое утро того лета ты вставал, едва заслышав мои шаги (думал, я не замечала?), догонял меня на веранде и усаживался в шезлонг напротив моего, чтобы читать вместе со мной. Чтобы просто быть рядом.

Признаюсь тебе кое в чем: все эти годы, что мы с тобой не разговаривали, я продолжала подчеркивать фразы в каждой прочитанной книге и записывать на полях заметки для тебя, пусть и знала, что ты их никогда не увидишь.

Я знаю, ты люто меня ненавидел. Не упускал случая дать мне это понять – начиная с холодных приветствий, когда мы проходили мимо друг друга на улице, и мрачных взглядов, которые ты бросал на меня издалека, и заканчивая тем, как всякий раз, когда я приносила почту к тебе на маслодельню, мне приходилось останавливаться на пороге и оставлять ее секретарше. Ты даже ни разу не зашел взглянуть на новое здание Женского дома в Лечче…

Сколько сил ты потратил на ненависть ко мне? Слишком много, я знаю.