А чаще всего она сама вызывалась приготовить ужин на всю семью.

– Идите-ка отсюда, я сама со всем управлюсь, – командовала она, выпроваживая остальных властным жестом.

Анна любила просыпаться раньше всех, когда небо лишь начинало светлеть, а дом еще не наполнился голосами и смехом. Нагрев молока, она устраивалась с чашкой на веранде, удобно вытягивалась на шезлонге и с головой погружалась в чтение «Избирательного сродства». Каждое утро к ней присоединялся Антонио – словно прислушивался к ее пробуждению и, едва заслышав шорох, спешил составить компанию. Он молча усаживался на шезлонг напротив, одаривал ее улыбкой, раскрывал томик Чехова на нужной странице и читал вместе с ней, разделяя уютную тишину и безмятежность раннего утра.

Дом просыпался лишь часом позже, когда в кухне уже раздавался жизнерадостный смех Карло и звон чашек, которые доставала Агата.

– Доброе утро! – Карло, сияя, выходил на веранду, наклонялся поцеловать жену в губы, а затем принимался щекотать брата.

– Доброе утро, Карлетто! – смеялся в ответ Антонио. А через миг захлопывал книгу и поднимался со словами: – Пойду гляну, готов ли кофе.

И уходил в дом, оставляя брату свой шезлонг.

* * *

За два дня до Феррагосто в дверь Джованны постучали. Цезарь залаял, но тут же умолк, едва хозяйка отперла замок.

На пороге стоял дон Джулио в черной сутане с белым воротничком. Он приветливо улыбнулся. Лицо его, гладко выбритое, но слегка осунувшееся и похудевшее, оставалось таким же красивым, каким Джованна его помнила: тонкие аристократические черты, большие темные глаза, слегка вздернутый нос.

Джованна всплеснула руками и запрыгала на месте от радости.

– Здравствуй, Джованна.

Она кинулась ему на шею и крепко обняла.

– Я знала, что ты приедешь, – пробормотала она срывающимся голосом.

Потом отстранилась, заглянула ему в лицо и потянулась за поцелуем, но дон Джулио остановил ее, прижав ладонь к губам.

– Дай мне хоть сутану снять, – серьезно произнес он.

Джованна на миг растерялась, а потом засуетилась:

– Конечно-конечно! Проходи.

Остаток дня они провели, предаваясь любви, а черная ряса и белый священнический воротничок аккуратно висели на спинке стула.

Цезарь устроился в уголке спальни и, печально поскуливая, наблюдал за ними.

11

Декабрь 1938 года

Карло купил двухметровую елку. Утром 8 декабря он встал пораньше и, весело насвистывая «Ты нисходишь со звезд»[25], отправился будить Роберто. Но, поскольку день был праздничный[26], тот лишь недовольно пробурчал из-под одеяла:

– Пап, дай еще чуть-чуть поспать!

– Даю десять минут – и ни секундой больше! – пошутил Карло, взъерошив сыну волосы.

И ушел вниз разжигать камин.

Прошло добрых полчаса, прежде чем Роберто спустился к отцу. Карло уже сидел возле елки и доставал из коробок елочные игрушки: фигурки из папье-маше для рождественского вертепа, мишуру, разноцветные шары, деревянные подвески в форме снежинок, а еще – позолоченную макушку.

– А вот и ты, соня! – улыбнулся Карло. – Тебя-то я и дожидался.

Отец с сыном принялись наряжать елку под уютное потрескивание поленьев в камине. Роберто подавал украшения, а Карло, взобравшись на стремянку, педантично их развешивал. Время от времени он спускался вниз, отходил на несколько шагов, придирчиво осматривал дерево и командовал:

– Нет, этот красный шар надо сдвинуть повыше… И перевесить несколько снежинок, а то они все наверху скопились!

Вернувшись домой к обеду, Анна обнаружила, что ее муж и сын все еще занимаются украшением елки.

– Пап, ну сколько можно? – заныл Роберто. – Ты уже в пятый раз его перевешиваешь!

Анна улыбнулась.