– Чушь собачья, не верь ей!

– А почему она так говорит?

– Это просто древние суеверия. Абсолютно беспочвенные. Пойдем, я тебе докажу.

Анна потянула племянницу за руку в сад.

– А ну-ка потрогай мой базилик, – велела она.

Лоренца попятилась.

– Ой, тетя, не надо…

– Не волнуйся, просто прикоснись к нему. Иди сюда!

Лоренца неуверенно приблизилась к кустику.

– Давай, смелее, трогай! – повторила Анна. – Вот увидишь, ничего ему не сделается. Больше того, – лукаво улыбнулась она, – как закончим тут, спустимся вниз, в кладовку. Помнишь, где дядя вино держит? И перещупаем там все бутылки.

В такие же «красные дни» в конце учебного года Лоренца узнала, что в гимназии ее оставили на осень и по латыни, и по греческому.

– Вот видишь! – торжествующе объявила Агата, тыча ее табелем под нос Антонио. – А по остальным предметам ей едва натянули удовлетворительные оценки. Я же говорила: нечего ей в гимназии делать, в училище надо было отдавать. Да разве меня кто-то слушает!

Лоренца сидела, мрачно уткнувшись взглядом в сцепленные на коленях руки. Слова матери ее явно расстраивали.

– Найму ей репетитора на лето, подтянет хвосты, – невозмутимо ответил Антонио. И, улыбнувшись дочери, добавил: – Справимся!

Но его улыбка словно повисла в воздухе.

С того самого дня, как Антонио вернулся из Африки, он чувствовал себя в собственном доме незваным гостем. Никто не встретил его с распростертыми объятиями, разве что Карло был искренне рад. Агата же с порога отправила мужа спать на диван.

– Ты меня оставил в постели одну на долгие месяцы. Вот и дальше буду одна спать, – отрезала она, даже не взглянув на него.

Антонио безропотно смирился. Достал из сундука чистые простыни и плоскую подушку, на которой спал раньше. И терпел ядовитые шпильки жены изо дня в день.

– Не обессудь, придется тебе довольствоваться нашей едой, – цедила она, выставляя на стол тарелки.

Если Антонио задерживался на маслодельне и приходил к ужину позже обычного, Агата язвительно приветствовала его:

– Думает, что все еще в отеле живет!

Когда он сказал, что хочет сводить Лоренцу в театр Политеама в Лечче, жена ехидно поинтересовалась:

– Это ты там к театрам пристрастился?

«Там» – так она называла Африку и всякий раз кривилась при ее упоминании. Антонио всегда отвечал ей спокойно и вежливо, но подобная кротость лишь сильнее бесила Агату.

Однако больнее всего Антонио ранила перемена в Лоренце. Встречаясь с ним взглядом, она тут же отворачивалась. Больше не бежала радостно навстречу, когда он возвращался с работы. В разговоре тщательно подбирала каждое слово, словно боялась сказать что-нибудь не то. А особенно Антонио мучило то, что он больше не слышал от нее восторженных восклицаний типа «красиво-прекрасиво». Казалось, Лоренца вообще разучилась радоваться.

С тяжелым сердцем Антонио осознал, насколько губительно сказалось его отсутствие на жизни жены и дочери. Между ними пролегла бездонная пропасть, и все попытки наладить отношения разбивались вдребезги.

Торговля маслом с Асмарой продлилась всего несколько месяцев. В один из дней в конце зимы весь товар вернулся обратно в сопровождении пространного письма, которое Анна вручила Антонио прямо в конторе.

Она встала прямо напротив, глядя на него в упор и безмолвно побуждая вскрыть конверт. Антонио вдруг осознал, что впервые с момента его возвращения они остались наедине. Раньше при их встречах непременно присутствовал кто-то из домочадцев, так что они лишь обменивались ничего не значащими любезностями, но поговорить по душам им не доводилось. Однако, едва взглянув в зеленые глаза Анны, Антонио с пронзительной ясностью понял: нет на земле места, достаточно далекого, чтобы убежать от нее и от себя самого.