– А, здрасьте, синьора почтальонша, – кивнула одна из них.

– Кроме вас я здесь дур не вижу, – процедила Анна.

И, не обращая внимания на их вытянувшиеся физиономии, резко развернулась и пошла прочь.

– Вот ведь стерва какая, эта чужачка, – пробормотала вторая кумушка, неодобрительно качая головой.

* * *

Время шло своим чередом, месяц за месяцем, и, вероятно, ничего бы не менялось еще очень долго, если бы в последний день октября Агата не отправила мужу телеграмму.

ЛОРЕНЦА БОЛЬНА ТЧК НЕМЕДЛЕННО ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ ТЧК

Он тут же собрал чемодан, отбил в ответ телеграмму, извещая о скором приезде, и в тот же день отбыл в Италию. Когда пароход отчалил из асмарского порта, Антонио стоял на палубе, провожая взглядом постепенно уменьшающийся город. Все, что произошло с ним за эти месяцы, вдруг показалось частью чьей-то чужой жизни. Будто здесь жил и лгал вовсе не он, а какой-то другой человек. Позже, когда судно шло через воды Красного моря, Антонио вдруг с пронзительной ясностью осознал, что в Африку он больше не вернется. И что чувство вины, терзавшее его, никуда не делось. Оно поджидало его дома – неумолимое, неизбывное, как и прежде.

У Лоренцы была пустяковая простуда. Девочка пошла на поправку задолго до того, как Антонио ступил на родную землю.

– Ну и что с того, что я соврала? – говорила Агата. – Во благо же! По крайней мере, хоть какой-то прок – вернула его домой.

10

Лето 1937 года

В тот год казалось, будто все незамужние девицы города сговорились пойти под венец одновременно. С ранней весны и до конца лета паперть церкви Сан-Лоренцо была усыпана рисом – никто даже не пытался подмести его между венчаниями.

Работы у Кармелы стало втрое больше. Свадебное платье, сшитое ею для Джулии в прошлом году, имело такой успех, что новые заказы посыпались как из рога изобилия. В ателье зачастили будущие невесты, грезящие о платье своей мечты – «чтобы точь-в-точь как у дочки патруну». Начались жаркие деньки: Кармела вставала в четыре утра, заваривала кофе в большой кофеварке на шесть чашек и потихоньку потягивала его, чтобы хватило до самого обеда. А пока за дверью, отделявшей жилую часть дома от ателье, беспробудным сном спали Никола и Даниэле, она, закутавшись в ночную рубашку, часами просиживала над эскизами. На столе перед ней неизменно лежал раскрытый номер La Moda Illustrata – журнала, из которого Кармела черпала вдохновение для своих моделей.

Иногда совсем рано, когда только-только начинало светать, она слышала шаги сына. Он спускался по лестнице, пересекал кухню и останавливался у двери в ателье. Даниэле просовывал голову в щель – взлохмаченный со сна, в одних трусах и майке. Тихонько садился рядом с матерью, подперев руками подбородок, и подолгу смотрел, как карандаш Кармелы порхает по бумаге, создавая узоры вышивки на лифах, воздушные шлейфы и прозрачные рукава.

– Мама, я больше не хочу ходить в школу, – ни с того ни с сего заявил однажды утром Даниэле. – Хочу делать то же, что и ты.

Кармела застыла с занесенным над бумагой карандашом, потом медленно положила его на стол.

– Это еще что значит – не хочешь ходить в школу?

Даниэле потупился.

– Лучше буду работать с тобой, – тихо ответил он.

– Нет, так не пойдет.

Сын на миг заколебался.

– Почему?

– И ты еще спрашиваешь? Ты же мужчина. Хочешь бросить школу и начать работать – пожалуйста. Но найди себе подходящее мужское занятие.

Даниэле посмотрел на мать с разочарованием.

– Дай хоть попробовать. Я ведь тоже рисую платья, в своем альбоме. Хочешь взглянуть?

– Нет, – отрезала Кармела. – И видеть ничего не желаю. Ателье – не место для мужчин.