Синьор Лоренцо по-прежнему приветствовал Анну, вскидывая руку в фашистском салюте, хоть она и не отвечала на его жест. Однако в тот год он не отправил очередную присланную ему открытку обратно. Брат писал старику, что не желает больше слушать никаких возражений. Хватит уже, пора снова встречать Рождество всей семьей, вместе, нравится ему это или нет. «Мы с Ренатой, – сообщал брат, – приедем аккурат к рождественскому ужину».

Синьор Лоренцо так разволновался, что зачитал письмо вслух, в присутствии Анны.

– Рената – это ваша племянница? – полюбопытствовала та в надежде наконец разгадать тайну возвращенных открыток.

– Нет! – отрезал синьор Лоренцо.

– Ой, простите. Я подумала…

– Рената была моей невестой, – жестко произнес старик. – Они сбежали вместе однажды ночью, как воры.

Анна застыла с открытым ртом.

– Мне очень жаль, – ошеломленно пробормотала она.

Она попрощалась, пожелав собеседнику счастливого Рождества, хотя и сомневалась, что праздник принесет ему радость. Она продолжила путь, поймав себя на странном чувстве. В ее душе облегчение боролось с угрызениями совести.

* * *

У Даниэле пробивались первые, пока еще редкие усики. Пожилые работники на винограднике принялись над ним добродушно подшучивать.

– А малой-то наш вырос! – приговаривали они, хлопая парня по щеке или по плечу.

Даниэле в ответ вежливо улыбался, но в глубине души ненавидел эту жиденькую поросль над верхней губой. Усы смотрелись ужасно и вдобавок нещадно чесались.

Возвращаясь с виноградника с зарплатой в кармане, Даниэле спешил к себе в комнату и половину денег неизменно складывал в жестяную коробку на дне шкафа. За полтора года усердной работы ему удалось скопить приличную сумму, но на швейную машинку «Зингер», как у матери в ателье, пока не хватало. В той же коробке Даниэле хранил альбом с эскизами. Каждый вечер, после ужина, он желал всем спокойной ночи и уходил к себе, где часами напролет просиживал над альбомом, придумывая элегантные женские наряды. А когда точно знал, что мать отлучилась из дома по делам, прокрадывался в ателье, чтобы полистать свежий номер La Moda Illustrata или стянуть из корзины лоскутки, которые она выбросила за ненадобностью.

Иногда по вечерам Кармела открывала дверь ателье и, опершись плечом о косяк и скрестив руки на груди, спрашивала:

– Как прошел день?

– Хорошо, – бросал Даниэле, торопливо взбегая по лестнице в жилые комнаты.

– Синьор Карло сегодня был?

– Да, а как же. Он всегда там.

– По-прежнему хорошо к тебе относится?

Даниэле неизменно кивал, и этого безмолвного ответа Кармеле было достаточно. О том, что синьор Карло был к нему особенно добр и щедр, сын предпочитал не распространяться. Случалось, хозяин давал Даниэле несколько лишних монет сверх положенной платы. Передавая деньги, он заговорщически подмигивал – мол, никому ни слова. А во время двух последних сборов урожая и вовсе поручил парню ответственное дело. Прежде чем отправить виноград в чаны для прессования, Даниэле должен был лично осмотреть каждую гроздь и удостовериться, что все ягоды спелые и не помятые. Подпорченные велено было безжалостно выбраковывать.

Когда вино «Донна Анна» было наконец разлито по бутылкам, синьор Карло с гордостью вручил одну из них Даниэле.

– Обязательно дай попробовать дону Чиччо, – наказал он.

Вина такого диковинного оттенка юноше еще не доводилось видеть. Жидкость в бутылке, прозрачная и благородная, отливала нежно-розовым.

Дедушка, продегустировав напиток, одобрительно кивнул:

– Хорошее вино.

И долго принюхивался, улавливая в букете фруктовые нотки: вишню и землянику.

* * *

В канун Рождества семейство Греко собралось на ужин в доме Анны и Карло.